Симона Вилар 
Лесная герцогиня

Нормандская легенда – 4

Симона Вилар
Лесная герцогиня

Глава 1

Эмма до боли закусила губы, чтобы не расплакаться, но лежала тихо, боялась даже чуть пошевелиться. Все тело кричало от боли, обиды и отчаяния. Грудь ныла от грубых прикосновений костлявых пальцев мужа. И лишь когда она услышала его ровное дыхание, то позволила себе глубоко вздохнуть… и тут же хлынули слезы.
Днем она старалась выглядеть веселой и приветливой. Это был вызов старику, который возненавидел ее сразу же, после первой своей неудачной попытки овладеть ею… и покорность судьбе. Она ведь сама дала согласие на брак с ним, ей некого винить в том, что случилось. Нет! Было! Ролло. Все из-за него! Как она хотела ненавидеть этого викинга! Злилась, проклинала – но не могла забыть. Даже то, что он женился на другой, что забрал сына, что обошелся с ней, как с уличной девкой – изнасиловал и выгнал, не могло заставить забыть всю ту нежность, страсть и любовь, какие она вкусила с ним за время, что была его женой. Невенчанной женой, «норманнской шлюхой», как величала ее высокородная родня.
Однако пока она была под защитой Ролло, ее мало заботило мнение титулованных родственников-франков: Эмма была окружена почестями, как настоящая королева, избалована любовью Ролло, обласкана вниманием и уважением его друзей. Как же вышло, что она осталась совсем одна? Да, она была слишком беспечна и своенравна, не ценила то, что имела. Она оказалась дурной женой – строптивой, капризной, ревнивой. Они с Ролло часто ссорились, но она никогда не думала, что ее место когда-нибудь может быть занято другой. И вот сейчас он с той, другой, с ее кузиной – Гизеллой Каролинг.
Эмма отчетливо вспомнила, будто вдруг даже почувствовала, ласковые руки Ролло, услышала его мальчишеский смех, взглянула в серые нежные глаза, ощутила мягкие губы. Боже! И все это принадлежит другой! У них наверняка совсем иные ночи, вовсе не те, что приходится переносить ей. «Привыкай, – приказала она себе. – Привыкай, что это надолго. До тех пор, пока ты с Ренье. Ренье, которому ты сама сказала „да“, чтобы не опуститься ниже Ролло, чтобы нанести ему ответный удар».
Вот в чем корень зла!.. Все их отношения основывались на том, что они, беззаветно любя друг друга, стремились ни в чем не уступать один другому. Так было с самого начала, когда он сделал ее своей пленницей, а она задалась целью бежать, до того мгновения, как Ролло приревновал ее к скальду Серебряному Плащу и в отместку изменил ей с Лив.
А дальше опять ее гордость не позволила сдаться: решив наказать Ролло, она поддалась на уговоры своего дядюшки герцога Роберта, который обманул ее, а ее викинг, не простив предательства, женился на Гизелле Каролинг. Ролло хотел унизить ее, лишил сына, оскорбил, выгнал из города. И тогда Эмма дала согласие на брак с герцогом Лотарингии Ренье Длинной Шеей. Почему же ни один из них ни разу не пошел навстречу другому, не сказал простое слово «прости»? И они расстались. Навсегда.
Эмма вновь и вновь заставляла себя не думать об ушедшем, но помимо воли воспоминания о пламенном, полном страсти и нежности счастье нахлынули на нее, и она невольно застонала.
Ренье пошевелился, и Эмма замерла. Нет, она теперь не имеет права даже вспоминать. Закусив рукав рубашки, сдерживаясь, чтобы вновь не выдать себя, чтобы не закричать, не взвыть, будто волчица, от тоски, огнем раздиравшей грудь, она лежала не шевелясь. «Господи, – просила она милости, – скорее б наступил новый день». Ведь с ним придут заботы, и она вновь, из последних сил, будет держаться невозмутимо, вновь станет Птичкой, беззаботной и веселой, как прозвали ее в детстве, как привыкли все называть ее в Нормандии… Только петь она больше никогда не будет…

* * *

Дождь был мелкий, моросящий. Уже смеркалось, когда большой обоз, выехав из леса, стал спускаться к реке. Лошади оскальзывались на мокрых камнях дороги, как на глине. Один из верховых отделился от остальных и направился к взбесившейся от дождя и мокрого снега реке. Там, где должен быть мелкий брод, сейчас ревел, бурля, могучий поток. Ехать дальше, пока не cпадет вода, становилось просто опасно. Верховой повернул коня и подъехал к возглавлявшему отряд всаднику в дорогих мехах.
– Мы не сможем перебраться на тот берег, господин. – Говоря, он стряхивал капли влаги с длинных усов. Его худое смуглое мужественное лицо было бы даже красивым, если бы не кривой рубец шрама, из-за которого его прозвали Меченым. – Мой герцог, думаю, нам не добраться сегодня до Реймса и заночевать придется там, – и он хлыстом указал в сторону темных строений у обочины. – Скорее всего это обычный постоялый двор. Там мы добудем огонь и крышу на эту ночь и…
– Помолчи, Эврар! – прервал его тот, кого назвали герцогом. Он был немолод, войлочный капюшон обрамлял его худое лицо с резкими морщинами от крыльев носа и властным выражением плотно сжатого тонкогубого рта.
– Мессир Ренье, мы должны сделать остановку, – упрямо повторил мелит. – Лошади утомлены, да и люди тоже. Мы ведь идем без остановок от самого Компьена, и, видимо, нам не судьба найти достойное пристанище. Надо сделать остановку. Подумайте о вашей жене.
– То-то, смотрю, ты волнуешься о герцогине Эмме поболее меня! – сухо заметил герцог, но все же оглянулся туда, где в хвосте кавалькады виднелся красный суконный возок.
Герцог женился всего несколько дней назад. Ему было почти пятьдесят, его жене – двадцать. До этого она была невенчанной женой правителя Нормандии герцога Роллона, который отказался от нее после того, как король Карл Простоватый предложил ему руку своей дочери принцессы Гизеллы. Эмма же была нужна Ренье, герцогу Лотарингии, как дочь покойного короля Эда, племянница самого могущественного сеньора Франкии Роберта Робертина, а также как племянница самого короля, ибо ее матерью была сводная сестра Карла Простоватого. В ней текла королевская кровь, и герцог рассчитывал путем супружества добиться короны, ибо в своих лотарингских владениях он уже считался полноправным правителем.
Теперь же, после венчания с принцессой из рода Каролингов, он имел все основания писать папе и требовать себе короны. Он был доволен и спешил в Реймс к королевскому двору, дабы объявить о своем браке с принцессой Эммой. И вот, из-за наступившего сразу же после Рождества ненастья, он вынужден был, как ни спешил, делать одну остановку за другой, и вожделенный час торжества все откладывался.
Это раздражало герцога Ренье не меньше, чем неожиданная слабость на ложе с женой. Он давно понял, что время любовных утех для него миновало, и уже не стремился взять к себе ночью смиренных рабынь и податливых служанок. Но все же не менял своего решения обвенчаться с Эммой. Она была ему необходима как жена, как залог его возвышения благодаря ее королевской крови. Но брак для стареющего герцога имел свои неприятные стороны. Супружеское ложе… на котором он оказался полностью несостоятелен. Сказалось ли застарелое ранение в паху, или мстила бурно проведенная молодость, или напоминал о себе возраст?.. Крест честной, а ведь он знал людей и постарше себя, которые брюхатили вилланок направо и налево! А вот он проявил с молодой женой полнейшее бессилие.
Глазами он хотел эту красавицу, он любовался ее упругим телом, ему нравилось касаться теплой шелковистой кожи и смотреть в ее восхитительное лицо. Он понял, что жаждет эту женщину, еще когда они миновали границу Нормандии и обвенчались в первой же придорожной часовне. Тогда он вдруг ощутил шум в крови, учащенное сердцебиение и, едва встретился с ожидавшей его на дороге свитой, велел разбить для себя с супругой шатер, несмотря на пронизывающий холод и сырость, от которых не спасали и войлочные стенки. Но потерпел сокрушительный провал…
Тогда он свалил все на холод. Эмма послушно кивнула. Она вообще держалась покорно, приветливо, была даже мила и весела с ним. Превосходная супруга, к которой он все же почувствовал неприязнь после того, как в последующие разы, когда они ночевали в богатых аббатствах, где им выделяли прекрасные покои, он по-прежнему не смог выполнить своих супружеских обязанностей. И тогда он решил поспешить в Реймс, где в отведенных ему во дворце короля апартаментах у них будут отдельные спальни.
И вновь остановка. Конечно, можно будет сослаться на усталость. Но когда он подумал о приветливой улыбке жены и ее стремлении казаться невозмутимой… Проклятая шлюха! Со своим варваром она небось проводила совсем иные ночи, даже родила ему сына. Викинг не отдал ей сына, но если она и тосковала по ребенку, то умело это скрывала. И хотя в глубине ее бездонных темных глаз герцог порой и замечал боль, она не переставала улыбаться, беспечно болтать с его воинами, даже кокетничать.
Ренье видел, какие взгляды бросали на молодую герцогиню его люди. Он понимал их и сердился. Главное, чтобы они ни о чем не догадались и слабость герцога не стала известна его сыну Гизельберту. Гизельберт почти ровесник Эммы, дерзкий парень, которому уже сейчас не терпится отстранить от власти рано постаревшего отца. Брак Ренье будет для Гизельберта полнейшей неожиданностью и свидетельством, что Ренье еще не так стар… если, конечно, Эмма не проболтается.
– Ну так что, мессир? – вновь спросил Эврар Меченый. – Каковы будут ваши указания?
Ренье мрачно глядел на пенные потоки реки, на дождь, на темнеющее небо.
– Будем делать остановку.
Хозяева харчевни поначалу испугались, когда их двор заполнила толпа вооруженных всадников, но после быстро оправились, прикинув, что постой знатных особ несет большие выгоды, и торопливо стали расталкивать уже дремавших на соломе под стенкой обычных постояльцев. Те сами поспешили убраться, когда под низкой притолокой входа стали появляться один за другим вооруженные люди – уж лучше переночевать в хлеву или на конюшне, чем вызвать неудовольствие господ.
Сырые поленья в открытом, обложенном булыжником очаге плохо разгорались, и низкое, крытое тростником помещение сразу наполнилось дымом. За перегородкой испуганно замычала корова, куры сослепу метались под ногами вошедших. Те чертыхались, ругались на незнакомом диалекте. К едкому запаху дыма прибавилась вонь от отсыревших кож, давно не мытого человеческого тела, оружейной смазки. Но воины в основном были довольны: снимали высокие конические шлемы, стряхивали воду с плащей, прислушивались к шуму дождя за обмазанными глиной стенами.
Все еле разместились. Стало жарко. Хозяин сразу понял, кто здесь господин, и угодливо кинулся к нему. Тот неторопливо снял мокрый войлочный капюшон. Голова наполовину лысая, за ушами длинные пегие от седины волосы заплетены в косицы. Сухая породистая голова покоится на мощной, но с дряблой гусиной кожей шее. Герцога так и величали – Ренье Длинная Шея. Но хозяин этого не знал. Он видел перед собой только богатого старого господина в роскошной серебряной кольчуге. В рукояти его меча, завистливо-цепким взглядом отметил хозяин, сверкали такие камни, что на них можно было приобрести не один господский манс с литами и рабами в придачу. Он тут же стал прикидывать, какие выгоды можно извлечь из постоя столь вельможных гостей.
Затем в помещение вошли женщины. Две – явно служанки, а третья – с первого взгляда понятно, что госпожа. Хозяин невольно уставился на нее: святые угодники – что за красавица! Лицо нежное, бело-розовое, даже усталость его не портила! Глаза, темно-карие, огромные, хотя с утомленным равнодушным выражением, но под красивыми, черными как смоль тонкими бровями и опушенные длинными ресницами, были удивительно прекрасны. Особенно когда дама откинула капюшон и темную глубину очей осветили медно-рыжие, красноватого отлива густые волосы. Кожа по-детски полных губ обветрилась, но когда она что-то сказала одной из служанок и засмеялась, стали видны ее ровные белоснежные зубы, а на щеках появились очаровательные ямочки.
– Эй, любезный, ты что, подобно жене Лота превратился в соляной столб? – рявкнул один из воинов, и его угрюмое лицо с уродливым шрамом красноречиво засвидетельствовало, что он не собирается ждать, пока хозяин постоялого двора налюбуется госпожой. Он угрюмо сверкнул глазами из-под надвинутой на лоб шапки.
Хозяин сразу засуетился. Стал расспрашивать, кто его знатные гости. Даже рот открыл, когда узнал, что его почтили посещением сам герцог с женой. С женой?.. Он-то поначалу решил, что это его дочь. Хорошо, что предупредили. Теперь он уступит лотарингской чете свою комнату. Не бог весть что, но там имеется глиняная печурка, на кровати – недавно сшитое овчинное покрывало. Есть даже окошко, затянутое бычьим пузырем. Однако он не уверен, что его скромных припасов хватит, чтобы угодить светлейшему герцогу и досыта накормить всех господ воинов.
Эврар хмыкнул так, что зазвенела кольчуга. Неужели этот трактирщик осмелился надеяться, что его господин притронется к убогой пище постоялого двора? Нет, они имеют с собой достаточно, чтобы не знать ни в чем нужды. Воин вышел с хозяином и его домочадцами к одной из телег, где в свертках была упакована провизия: пшеничные лепешки, свиное сало, буженина, сушеная оленина, два бочонка с рейнским вином.
Вскоре в котелке над огнем весело булькала похлебка, а хозяйка, судорожно глотая слюну, резала на дощечке душистую буженину.
Эмма присела на скамью подле мужа. Он даже не поглядел в ее сторону. Эмме была непонятна его неприязнь. Ведь до венчания герцог вел себя совсем иначе, был заботливым, учтивым. Она думала, что сможет стать ему доброй женой из благодарности – после отречения от нее Ролло к ней все относились равнодушно, если не сказать враждебно. Теперь же она – герцогиня Лотарингии, по статусу ничем не уступающая своему прежнему мужу. Как же ей хотелось, чтобы он узнал об этом, чтобы не думал, что брошенная им женщина пропала в безвестности.
Но сын… малыш Гийом, которого ей не суждено больше увидеть! Эмма сцепила зубы, чтобы не застонать, и заставила себя улыбнуться служанке, которая поднесла ей миску с похлебкой. Ей не следует думать о Гийоме!.. Лучше не вспоминать… об этих маленьких пухлых ручонках, которые тянулись к ее груди, о том, как нежно он посапывает во сне и что-то лепечет, причмокивая губками… Господи, как выдержать эту боль?!
Нет, ей надо убедить себя, что малышу лучше оставаться с отцом. Ролло любит его, и малыш ни в чем не будет нуждаться. С ним преданные люди – кормилица Сезинанда и ее муж Беренгар, преданный Ботто и его хозяйственная жена. Да, малыш в надежных руках. И если он не будет знать матери… Что ж, в этом не ее вина! И лучше не думать о прошлом, иначе она не выдержит и вновь разрыдается на глазах у не понимающих ее людей. Нет, она не станет жаловаться, не хочет, чтобы кто-то заподозрил, как ей плохо, как хочется спрятаться от всех и плакать, плакать, плакать…
– Ну вот, – она погладила себя по животу, – и жизнь уже не кажется такой невыносимой!
Она произнесла это как ни в чем не бывало, голосом довольного жизнью человека. Воины, сидевшие за столом, рассмеялись этой безыскусной шутке. Сразу стало шумно. Воины что-то отвечали герцогине с той фамильярностью, какая допускается в пути. Она отшучивалась. Но, обернувшись, она встретила удивленный взгляд Эврара Меченого.
Эмма и раньше замечала, что мелит смотрит на нее словно с недоумением. Этот человек возникал в жизни Эммы в моменты самых неожиданных ее перемен. Когда-то он появился перед нашествием норманнов, так круто изменившим ее судьбу. Позже Эврар вновь возник, во время попытки ее бегства от Ролло, когда она еще была пленницей викингов и Ролло хотел выдать ее за своего младшего брата Атли. А совсем недавно Меченый узнал ее при дворе в Суассоне, когда она, переодетая оруженосцем, все еще надеялась пробраться к Ролло и объяснить ему, что ее побег, по сути, был похищением.
Именно Эврар Меченый поддержал ее в ту минуту, когда Ролло в своем городе Руане венчался по христианскому обряду с другой, и если бы не его широкая грудь, в которую она слепо уткнулась и разрыдалась, то ее сердце в тот миг разорвалось бы от отчаяния и боли.
Даже странно, ведь Эврар никогда не был ее другом. Хотя позже, уже в пути, она чувствовала его внимание и заботу. Но, видимо, это связано не с ней, а с тем, что она отныне стала женой герцога Ренье, которому Меченый был слепо предан и при котором занимал положение личного палатина. Удивительно, когда он успел так возвыситься? Эмма считала, что Эврар не так давно попал в услужение Ренье, но прислуживающие ей женщины держались с ним почтительно и говорили, что Эврар – один из ближайших поверенных герцога.
Она увидела, как Эврар о чем-то переговорил с хозяевами и, подойдя к герцогу и Эмме, сказал, склонившись в поклоне:
– Ложе готово, и вы можете идти почивать.
Герцог даже не пошевелился. Эмма же, представив, что ее опять ожидает, инстинктивно обеими руками схватилась за скамейку, на которой сидела, – такой ужас и отвращение овладели ею. Но это был лишь миг. Эврар выжидательно смотрел на нее, в стороне переминались с ноги на ногу служанки, и, поборов легкое головокружение и тошноту, она решительно встала.
В небольшой мазанке, пристроенной за ведущей наверх лестницей, было тепло. Служанки успели принести ей горячей воды и завесили стены цветными полотнищами, придав грубой пристройке пристойный вид. Кровать была застелена вышитыми покрывалами. Они помогли Эмме раздеться, расчесали и уложили на ночь волосы и удалились с поклоном. Она осталась одна, но ненадолго. Вошел герцог, стал раздеваться.
Эмма молча глядела на мужа. Сухая лысая голова, нервное подергивание мышц рта, толстая мощная шея. У Ренье было худощавое мускулистое тело, немного сутулое, но не производившее впечатления старого. Она уже свыклась с его запахом, с этим холодным телом… И все же, когда он лег рядом, Эмма внутренне сжалась. Ей захотелось свернуться в тугой комочек – ночи с Ренье были невыносимы. Он щипал ее тело до синяков, сжимал грудь до боли, будто злился, что она рядом. Учтивый вельможа, за которого, находясь в безвыходном положении, она согласилась выйти замуж, мало походил на распаленного похотью и собственной слабостью старого злобного фавна. Его безуспешным судорожным попыткам, казалось, не будет конца. Эмма покорно выполняла все его прихоти, но он только больше бесился. Его костлявая рука грубо вонзилась ей между ног.
– Сука!.. Вся сухая. Ты не хочешь меня.
– Я покорна вашей воле…
Эмма поперхнулась от неожиданной резкой пощечины. Герцог отвернулся.
– Лежишь как полено. Вся охота пропадает. Ладно, спим.
И вновь, когда он уснул, она не смогла сдержать слезы, которые все лились и лились, обжигая щеки, но хоть немного облегчая душевные муки…

* * *

С утра муж был с ней даже приветлив. Ни намека на прошлую ночь. Так было и прежде. И Эмма вторила ему, улыбалась, беспечно справляясь о дороге. Погода была ужасная. Ночью похолодало, и дождь перешел в снегопад, но герцог Длинная Шея не желал больше задерживаться в этой клоаке. Расспросив хозяина и узнав, что в двух-трех лье ниже по реке должен быть мост, за содержанием которого следит местное аббатство, велел трогаться в путь.
Мост действительно был, но находился в столь жалком состоянии, что провалился под последней из телег, и провиант, возничий и лошади – все было поглощено быстрой рекой, и, сколько ни метались по берегу отчаянно ругавшиеся воины, ничего спасти не удалось.
– Бог с ним, – сухо произнес Ренье. – Сегодня мы будем в Реймсе, где нас дожидается моя свита и должный прием.
Он так торопился в Реймс! Еще одна ночь с этой рыжей блудницей, и он не сможет скрыть своей неприязни к ней, что совсем не к лицу молодожену, женатому на принцессе, при помощи которой он хочет возвыситься.
Далее к Реймсу вела старая римская дорога, ехать по которой было удобно, и они продвигались быстро, несмотря на порывы ветра, несшие струи снега с водой. Лишь ближе к вечеру погода несколько улучшилась, ветер стих, но Эмма так озябла и так была утомлена тряской, что, когда сообщили, что они подъезжают, едва нашла в себе силы откинуть полог возка и выглянуть наружу.
Впереди выступала древняя столица Австразии, город святого Ремигия, славный Реймс. Эмма видела зубчатые стены, шатры высоких кровель монастырей, колокольни, кресты. Все это поражало, и город казался величественным, особенно если учесть, сколько раз он возрождался после разрушений, нанесенных многочисленными завоевателями.
Однако Эмму после Руана и мощного Шартра он мало впечатлил. Ее усталый взгляд скользил по скатам крыш, где рваными клочьями серел снег, бревенчатым стенам домов, почерневшим от влаги изгородям, откуда доносилось мычание скота, тянуло дымом и нечистотами.
Эмма постаралась выказать свое удовлетворение окончанием пути, но лицо ее оставалось бесстрастным. Никогда еще окружающее не казалось ей столь холодным, бесцветным, выцветшим… Однако когда они въехали во двор аббатства святого Ремигия, Эмму поразила пестрота и оживленность картины, что развернулась перед ней: повсюду мелькали яркие плащи, сновали нарядно одетые люди, слышался веселый гомон.
Герцога Лотарингии вышла встречать вся свита. Ренье учтиво помог Эмме выйти из возка. Она невольно замерла, пораженная великолепием: двор был вымощен ровными плитами, стены из дикого камня и кирпича покрыты цветной штукатуркой, проемы многочисленных полукруглых окон украшены канонами, а кровля позолочена. Во внутренние покои вели широкие двери с резными единорогами на створках.
Герцог с супругой поднялись на крыльцо, где их с поклоном приветствовал важный дворецкий и уведомил, что к приезду герцога все готово. Потом костлявые пальцы Ренье сжали до боли запястье жены, и чета вступила под своды дворца.
И снова Эмму поразила роскошь убранства. Бронзовые, в человеческий рост, светильники разливали яркий свет, бликами отражавшийся от глянцево-розовых мраморных колонн. Таким же мрамором были отделаны полы, перегородки. Стены богато изукрашены мозаикой: лики святых, сцены побед первого Каролинга Карла Великого, виды природы. Яркость красок заставляла остановить взгляд на этом великолепии. Даже разбросанная на полах для тепла солома и темная копоть на потолочных балках не умаляли почти сказочного убранства дворца.
Через каждую палату шли долго, а пройдя, вступали в новую, оттуда – в длинный переход. Вокруг было много людей – челядь, священники, воины, много придворных, все в длинных пестрых одеждах. Шаркали мелкими шажками, шептали, кланялись, тыкали в проходящих пальцами. Было и много собак. Эмма невольно поморщилась. В переходах к ароматам курений явственно примешивался резкий запах собачьей мочи.
Они прошли через крытую галерею, и сопровождавший их дворецкий поотстал. Дальше было все лотарингское – Эмма поняла это, различив эмблему креста на туниках слуг, на миндалевидных, длинных щитах охраны. Они стояли полукругом и тут же поклонились, едва герцог с женой вступили в большую, как зал, прихожую. Вперед выступил невысокий смуглый мужчина с курчавой холеной бородкой. Его ярко-оранжевая хламида была пышно подбита мехами. Видимо, он занимал значительный пост при герцоге Длинная Шея, раз держался столь свободно.
Эмму поразило, как он ее разглядывал. Она привыкла к цепким мужским взглядам, но в глазах этого палатина читалась такая смесь восхищения и какой-то жадной похоти, что Эмма невольно вздрогнула от возмущения и окинула дерзкого слугу гневным взглядом. Тот лишь усмехнулся, провел кончиком языка по пухлым губам, словно облизнулся, а глаза его так и шарили по ней, словно ощупывая, почти пробуя на вкус. Похоть… И еще что-то… Темное, звериное. Эмма почувствовала, как в ней закипает гнев. Каковы бы ни были ее отношения с Ренье, но герцог не должен позволять своим подданным так глазеть на свою супругу.
Однако Ренье, казалось, не замечал ничего. Спрашивал, как обустроены их покои, интересовался вестями из Лотарингии, о своем сыне Гизельберте. Что-то его обозлило, и он выругался. Потом справился о короле. Палатин отвечал. Голос мягкий, вкрадчивый, с легким акцентом. Эмма вновь и вновь ощущала его быстрый взгляд на себе. Гневно отвернулась, сбрасывая на руки служанкам тяжелый лисий плащ. В покое было тепло, если не жарко, от двух расположенных один против другого каминов. И при отблеске этого пламени она вдруг заметила, что мелит Эврар хмуро и настороженно уставился на разглядывавшего ее палатина.
Эмма, пользуясь тем, что герцог забыл о ней, подошла к мелиту.
– Кто сей невежа, Эврар?
Меченый скривил гримасой рот. Подергал длинный ус.
– Бывший раб, добившийся милости у герцога. Нынче же его личный нотарий и советник.
Он что-то пробормотал, словно выругался. Сказал:
– Его зовут Лео. Леонтий. Он грек.
Больше он не добавил ни слова, и его мрачный взгляд устремился туда, где с греком разговаривал герцог. Но когда Эмма захотела отойти, он неожиданно прошептал:
– Вам следует держаться подальше от него, госпожа.
Эмма даже вздрогнула от удивления: она не помнила, чтобы Меченый был с ней настолько предупредителен, если не считать его почтения к ней как к жене Ролло. Но этого грека он явно недолюбливал. И хотя его неприязнь к Леонтию могла оказаться просто ревностью, что господин больше благоволит к другому подданному, однако Эмма сама интуитивно почувствовала: в темных глазах грека было нечто, что вызывало чувство неприязни и… просто животного страха. Поэтому она невольно побледнела, когда Ренье, так и не оглянувшись, вышел, а грек Леонтий направился к ней.
– Прошу вас следовать за мной, мадам. Я провожу вас в ваши покои. – Вопреки дерзкому взгляду в упор, его голос звучал мягко и предупредительно.
Эмма высокомерно вздернула подбородок и молча двинулась за своим провожатым.
За роскошной бронзовой дверью ее ожидали не меньше десятка прислужниц. Все они почтительно склонились, едва она вошла. Стараясь не думать о своем странном провожатом, Эмма огляделась.
Ее поразила поистине королевская роскошь. Покой был не очень велик, но и не мал, как раз такой, чтобы стать уютным: соединения и пересечения выгнутых арок свода украшены затейливым орнаментом; стены отделаны мозаикой и завешаны пышными коврами; простенки окон украшены колоннами из золотистого мрамора, а наличники – ажурной резьбой. Восхитителен был даже пол, до самых стен покрытый светлым мехом северной лисы – такой мех украшал плащи знати, и топтать его… Как же должен быть богат и могуществен ее супруг, если позволял себе подобное расточительство!.. Вряд ли даже ее покои в Руане могли сравниться с таким великолепием, и все это приготовлено именно для нее – герцогини Лотарингской!
Она растерялась и невольно отступила к двери.
– Это и есть… моя спальня?
Сзади раздался вкрадчивый голос с акцентом:
– Светлейший герцог распорядился. Вам нравится?
Эмма вздрогнула. Как она могла забыть о греке? Сделала несколько шагов в сторону.
– Я довольна. Вы можете быть свободны.
Но грек медлил. Глядел на нее в упор темными жгучими глазами.
– Угодно ли вам передохнуть? Или велеть приготовить ванну?
– Думаю, здесь достаточно женщин, которые могут мне услужить. Вы можете быть свободны! – холодно отозвалась Эмма на дерзкую любезность.
Однако грек и не думал спешить, и лишь когда Эмма, повысив голос, вторично повторила приказ, он медленно направился к двери. Закрывая тяжелые створки, он вновь глянул на нее в упор и улыбнулся чуть насмешливо.
Кажется, не одна Эмма чувствовала неловкость от его присутствия. Ибо, едва он вышел, женщины тут же оживились, захлопотали вокруг нее. Не угодно ли госпоже переодеться? Сейчас принесут теплой воды. А как она отнесется к легкому ужину с дороги? Или оглянет приготовленные для ее нарядов ткани? Завтра с утра придет портной с дюжиной помощниц, чтобы изготовить госпоже достойный гардероб.
Эмма едва успевала отвечать. Она еще с трудом понимала лотарингский говор и, смеясь, переспрашивала. Все они были такие нарядные, холеные – явно родственницы важных господ, каких и надлежит иметь в услужении герцогине. Когда же Ренье успел подобрать их? Словно заранее был готов, что она согласится на брак. Хотя разве он не понимал, что у отвергнутой женщины нет другого выхода? Это только она до последнего момента надеялась, что ей удастся вернуть Ролло.
В большом камине пылали березовые поленья. Огонь освещал улыбающиеся лица женщин, играл разноцветными бликами на подвесках и украшениях. Эмма все еще оглядывалась, пораженная предназначенной для нее роскошью. У стен стояли скамьи с мягкими сиденьями в форме ларей, точеные скамеечки. Широкое ложе окружали вышитые занавески. Ее разули, растерли ей ступни, обули в полусапожки из вышитого войлока. Дамы шумели, стараясь услужить. Эмму проводили в соседний покой, где на возвышении стояла лохань с теплой душистой водой. После купания завернули в халат, подбитый нежным мехом.
Она расслабленно сидела в кресле, служанки хлопотали. Придвинули столик – просто чудо, с полированной столешницей, поддерживаемой символическим резным чудовищем. От серебряного кувшина с крышкой исходил полупрозрачный пар. Пахло ароматным вином. После долгой изнурительной дороги все это было восхитительным. Эмма начала получать удовольствие от своего брака. Когда внесли кушанья, еле вспомнила осведомиться о супруге. Обрадовалась, узнав, что у Ренье отдельные покои и герцог, устав с дороги, уже почивает. Прекрасно. Выходит, быть супругой стареющего Ренье и не так обременительно.
Она ела с завидным аппетитом. Все было так вкусно! Баранья похлебка с клецками, хрустящий, зажаренный в масле цыпленок, ячменные пирожки с капустой, хлеб и оливки в собственном масле. После еды и вина Эмму нещадно клонило в сон. Огромное ложе приняло ее как в объятия – перины из пуха, отлично высушенное душистое белье. Эмма заснула, едва были опущены занавеси полога.
Следующие дни были полны приятных хлопот. Ей представляли лотарингских вельмож, развлекали шарадами. А какие наряды ее ожидали! Слуги расчехлили большое зеркало, которое хранилось очень бережно, дабы его серебристая безукоризненная поверхность не получила ни единой царапины. И Эмма то и дело кружилась перед ним, прикидывая на себя то лиловый шелк, то снежно-белый горностай, то голубоватое тонкое сукно, какое называлось фризским и изготовлялось в тех краях, какие она отныне могла называть своими. В ее покоях всегда было много людей, но ни разу не появлялся никто из франкской знати. И ни разу она не получила весточки от своего августейшего дядюшки. Они жили в одном огромном дворце, но Карла она словно не интересовала. Эмма уже догадывалась о причине подобного пренебрежения. Ведь для Простоватого Эмма прежде всего была дочерью его соперника Эда Робертина, что не могло способствовать его симпатии к племяннице. Она это поняла, еще когда жила при его дворе в Суассоне, и Карл ни разу не поинтересовался ею.
Со своим супругом она виделась ежедневно, но ни разу наедине. Когда разговора было не избежать, оба выглядели безукоризненно вежливыми супругами, но ни намека на близость. Это устраивало обоих. Ренье сообщил супруге, что сразу после Святого Иллариона, когда в Реймс должен вернуться из Нормандии архиепископ Геривей, назначен день его присяги королю. Тогда же он представит ее венценосному дядюшке как свою супругу. Эмма лишь кивнула. Ренье сухо обмолвился о последующем отъезде из Франкии – опять покорный кивок.
Супруги были почти довольны друг другом. Он по-прежнему дарил ей драгоценности, она их благодарно принимала. Порой, примеряя перед зеркалом очередное украшение, Эмма вспоминала грубость Ренье на ложе. Надо признаться, предстоящий отъезд несколько страшил ее. Здесь, при дворе Карла, где было множество франкской знати, Ренье не мог никак проявить свою волю над ней, не привлекая внимания. Но как-то сложатся их отношения в далекой Лотарингии, где власть Ренье над ней не будет иметь никаких границ?!
По вечерам Эмма любила созвать к себе в покои бродячих клириков-рассказчиков, ученых чтецов или бродячих фокусников. Время протекало весело. Играла музыка, дамы развлекали ее пением. Эмма же не присоединилась к ним ни разу. Она словно запретила себе петь, и никто не знал, каким божественным даром обладает их герцогиня, какой сильный и богатый у нее голос. Птичка в золоченой клетке порхала, но не пела.
Она получала удовольствие от роскоши и комфорта, но боялась запеть, а значит – расслабиться и выдать себя. Ролло так любил ее голос! Ее власть над ним началась с восхищения ее пением, и у нее не было сил напомнить себе о том времени. Прошлое умерло, как и ее желание изливать душевные переживания в песне. Для всех она была лишь госпожа, прекрасная герцогиня, у которой, даже когда она смеялась и шутила, пряталась в глубине карих глаз неизбывная тоска.
Ей представили лотарингских вельмож из свиты Ренье. Она хотела быть милостивой госпожой, не желая повторять ошибок прошлого, держалась с ними почтительно и приветливо. Вообще восхищение приближенных Ренье льстило ей. Эмме всегда нравилось находиться в центре внимания, но теперь ей хотелось, чтобы ее полюбили. Герцогиня была добра со своими дамами, учтива со знатью, каждому уделяла внимание. Шумливый вояка из рода Матфридов утомлял ее грубыми шутками, но она терпела. С образованным молодым Рикуином из Вердена она вела долгие беседы, обсуждая Вергилия или Плавта. Приходил еще дерзкий красивый мальчишка Исаак, граф Камбре. Его шутки были злыми, и он больше других говорил о сыне герцога Ренье, Гизельберте. И у Эммы складывалось странное впечатление о своем пасынке, почти сверстнике.
– То-то Гизельберт будет кусать локти, когда его отец принесет оммаж Каролингу и признает его власть, – хищно улыбался Исаак и щурил свои кошачьи зеленые глаза на огонь.
– Никуда он не денется, смирится, – хохотал толстяк Матфрид и так подкидывал и ловил свою огромную обоюдоострую секиру, что дамы Эммы невольно ахали, а она только и следила, как бы бравый вояка не повредил ее бесценную мебель или не изорвал драпировку.
Спокойный Рикуин близоруко моргал. Поворачиваясь к Эмме, объяснял, что меж Ренье и Гизельбертом давно нет мира, да и не было никогда. Едва Гизельберт оперился, он тут же стал проявлять свой норов, был непокорен и искал защиты от отца при германском дворе. Теперь же, после смерти последнего германского Каролинга, королем германцев стал франконский Конрадд, и хотя Гизельберт тут же поспешил к нему, вряд ли он сможет чего-то добиться, ибо власть Каролингов в Европе священна, а Карл Простоватый – последний оставшийся в живых Каролинг. И если Ренье принесет ему оммаж да еще и женится на его племяннице, в Лотарингии скорее признают его власть как представителя законного монарха, а не выскочки Конраддина. И Гизельберт только проиграет, упорствуя в своем стремлении навязать лотарингцам неугодного правителя.
– Он во всем пытается превзойти отца, – гремел, вращая секирой, Матфрид. – Но добьется лишь того, что окончательно обозлит Ренье и тот лишит его наследственного титула, особенно, – он ловко поймал секиру и хитро подмигнул Эмме, – особенно, если наша герцогинечка родит еще одного крепкого наследника.
Эмма, чуть подняв брови, улыбнулась, показывая, что и это ей под силу, в чем сама сильно сомневалась, памятуя безуспешные попытки мужа овладеть ею. Однако ни на йоту она не хотела показать, что, по сути, так и не стала настоящей женой Ренье. Когда вечером служанки обмывали и облачали ее в теплый ночной балахон, они только диву давались, отчего их господин не спешит к молодой жене. Такое тело – нежная кожа, тугая грудь, гладкая гибкая спина.
След былого материнства оставил лишь несколько светлых полосок внизу ее живота, но они были почти незаметны, тем более что служанки и не представляли, что ей дважды пришлось быть беременной и один раз родить. А еще женщин интриговал тонкий розовый шрам на груди их герцогини. Такая отметина под стать воину, но никак не нежной женской плоти. Они невольно переглядывались и шептались. Старый белесый след от шрама на скуле и этот рубец… Кем была их госпожа до замужества с Длинной Шеей? Откуда она взялась? Сама Эмма ни разу не проговорилась об этом. Они же не осмеливались спросить – в общем-то, герцогиня была милостивой госпожой, любезной и обходительной.
Поздним вечером они укладывали ее в нагретую постель. Пожилая дама Бегга уверяла, что сегодня герцог не так был занят гостями, и пыталась успокоить Эмму, что сегодня-то его светлость наверняка посетит супругу.
Эмма старалась отвлечь ее от подобных слов расспросами о Лотарингии. Дама Бегга поправляла головное покрывало, садилась на резную скамеечку у ложа. Ей льстило внимание молодой госпожи, к тому же она просто обожала свою землю. О, какой произрастает виноград по берегам Рейна! А какие тучные там нивы! А леса! Один Арденнский лес способен обеспечить дровами все соседние королевства. Там так много диких зверей, и арденнские чащобы всегда служили прекрасным охотничьим угодьем для знати.
Карл Великий каждую осень любил потешить себя этой забавой, ибо осень в Арденнах прелестна. Да не только охота манила Каролинга в Лотарингию. Прекрасные виллы-дворцы в Гондревиле, Эрстале, Тионвиле еще помнят эхо шагов Великого императора. А города! Льеж, Камбре, Мец, Страсбург. И, наконец, Аахен с его великолепным собором, в котором покоится прах Карла Великого. И все это будет теперь принадлежать ей, герцогине Лотарингской, супруге герцога Ренье.
У Эммы эти разговоры не будили радужных иллюзий. Прислушиваясь к разговорам лотарингской знати, приглядываясь к ним, она заметила, что ее надменный супруг пользуется далеко не такой полной властью в старом королевстве Лотаря, как ее Ролло в Нормандии или Роберт Парижский в Нейстрии. Знать, буйная и своевольная, если и поддерживала Ренье, то только как наиболее влиятельного сеньора, способного противостоять влиянию Германии, даже за счет принесения присяги и признания своим королем франкского Карла Простоватого. Но были и такие, кто совсем не спешил склониться перед франками. И возглавлял этих мятежников сын герцога – Гизельберт.
Личность пасынка необыкновенно волновала Эмму. Она расспрашивала о нем. Морщинистое лицо Бегги сразу становилось суровым.
– Он смутьян наподобие Авессалома, бунтующий против своего отца, сеющий смуту в Лотарингии. И это грех. Худший из грехов, когда сын идет против родителя.
Молодая фрейлина, складывающая в ларь одежду герцогини, так громко хлопнула крышкой, что обе женщины повернулись в ее сторону.
– В чем дело, Альдегунда? – нахмурилась Эмма.
Та повернулась так резко, что длинные подвески ударили ее по щекам.
– Не верьте ей, мадам. Гизельберт хороший сын, но так уж сложилось, что все его друзья находятся среди германцев. А если он не любит отца, то потому, что мстит за мать. Герцог Ренье всегда был груб со своей женой Альбрадой. Даже после того, как она выкупила его у язычника Роллона.
– У Ролло? – Эмма невольно подалась вперед.
– Это было давно, – сухо заметила Бегга. – А Альдегунда, как и большинство юных дам Лотарингии, просто влюблена в мальчишку Гизельберта.
Девушка сердито хмыкнула и резко вышла из покоя. Бегга стала извиняться за нее, объяснять, что Альдегунда происходит из древнего арденнского рода и что, если бы родня не поспешила услать ее в свиту новой герцогини, еще неизвестно, каких глупостей наделала бы эта девица ради беспутного юнца Гизельберта.
Эмма прервала поток возмущенных речей Бегги. Ее больше не интересовал Гизельберт. Ее волновала только история встречи герцога Ренье с Ролло. И тогда старуха поведала ей, как некогда юный язычник Роллон захватил герцога в плен, из которого за невероятную сумму его выкупила герцогиня Альбарда. Это был смелый поступок, ибо Альбарда сама с золотом ездила к нехристям, и никто не верил, что из этой затеи что-то выйдет, но варвар все же отпустил своего врага. Он, как ни странно, держал слово и даже увел своих людей из Лотарингии. И вот теперь этот язычник стал герцогом Франкии, даже принял христианство, и, говорят, крестил его сам Роберт Парижский.
Старая Бегга и не подозревала, что ее новая госпожа ранее жила с этим самым викингом Ролло, и не поняла, почему ее рассказ так взволновал молодую женщину. А Эмма еще долго не могла уснуть, ворочалась на подушках. Но когда она уже задремала, то неожиданно услышала, как скрипнула дверь. Кто-то вошел. Эмма решила притвориться спящей. Слышала, как кто-то, раздвинув складки полога, стоит у нее в ногах.
Она резко повернулась. Грек Леонтий глядел на нее темным горящим взглядом.
– Как вы посмели?!
– Я пришел только поглядеть, как вы спите.
– Убирайтесь. Убирайтесь, или я кликну стражу!
– Прошу меня извинить, я только хотел понять причину, отчего мой господин не хочет проводить с вами ночи. Ведь вы такой лакомый кусочек…
Эмме действительно следовало позвать стражу. Но она была так возмущена, что по укоренившейся привычке самой обороняться схватила с подставки ложа светильник ночника, запустила им в наглеца. Он явно этого не ожидал, хотя попытался увернуться, но не слишком проворно, и масло из светильника вылилось ему на плечо. Огонек погас, и Эмма во мраке слышала сердитое шипение Леонтия, срывавшего с плеч хламиду. Потом он затих. Она еле различала его неподвижный силуэт в изножии кровати.
– Вы об этом пожалеете, госпожа!
– Вот-вот, запомни: госпожа! И не забывай об этом, раб! А теперь убирайся, если не хочешь, чтобы я криком всполошила весь дворец и все узнали о том, как ты, точно вор, прокрался в покои герцогини.
Когда он ушел, она еще долго не могла уснуть. Сказать ли ей завтра об этом мужу? Поверит ли он ей? Захочет ли поверить? Ведь Леонтий – его приближенный, а к ней супруг едва ли испытывает теплые чувства. Но одно она поняла точно: в лице Леонтия она приобрела непримиримого врага. Хотя разве она с самого начала не поняла, что этот человек ей не друг?
Следующий день был днем Святого Иллариона. Епископ Геривей прибыл, как и обещал, вовремя. Герцог Ренье не присутствовал за утренней трапезой, отправившись к канцлеру уточнить все детали церемонии присяги. Не было видно и Леонтия.
Позавтракав, Эмма, оставив служанок, вышла прогуляться в парке. День выдался солнечный, с легким свежим морозцем. Эмма не спеша прогуливалась по гравиевой дорожке среди подстриженных голых кустарников. Ей хотелось побыть одной. Порой и всеобщее внимание утомляет.
Но долго насладиться покоем не удалось. Не успела она дойти до конца аллеи, как услышала громкий плач, голоса, крики. Завернув за каменную беседку, она увидела странную картину. К водоему спешно шел крупный мужчина в опущенной на лицо меховой каппе, несший за шиворот визжащую собачонку. За ним с плачем бежала нарядная девочка-подросток, пыталась отбить мохнатого зверька, но мужчина грубо ее отталкивал. В стороне столпилась стайка испуганных женщин, что-то кричавших, но явно не намеревавшихся вмешиваться.
Дойдя до водоема, мужчина с размаху кинул болонку в воду. Девочка так и занялась ревом. Мужчина же довольно расхохотался.
– Впредь вам будет наука, голубушка.
Собачка меж тем вынырнула и, отчаянно загребая воду, поплыла к берегу. Девочка кричала, заламывала руки. Когда же болонка почти добралась до берега, мужчина заметил стоявшие у дерева грабли и, схватив их, стал бить по воде, не давая животному приблизиться. Девочка кинулась к нему, но он оттолкнул ее столь грубо, что она, не удержавшись на ногах, упала. Сопровождавшие ее дамы кинулись было к ней, но, едва мужчина прикрикнул на них, остались стоять на месте.
Эмму вдруг обуяла злость. Она резко выскочила из кустов и, схватив за рукоять грабли у растерявшегося на миг мужчины, рванула ее, одновременно сделав ему ногой подсечку. И хотя сама она едва не упала, но незнакомец, потеряв равновесие, пошатнулся и, громко ругаясь, свалился в воду у берега.
Сидевшая на земле девочка вмиг перестала плакать; словно пораженная, глядела то на Эмму, то на выбиравшегося из воды мужчину и вдруг разразилась тонким безудержным смехом. Но тут ее песик выбрался на берег, отряхнулся, и девочка вмиг кинулась к нему, схватила, кутая в свою накидку.
Только теперь Эмма поняла, с кем она сцепилась. Этого человека она ранее видела при дворе короля в Суассоне. Любимец короля, всесильный Аганон. Ругаясь на чем свет стоит, он выбрался из воды и, казалось, готов был кинуться на Эмму, но, видимо, грабли в руках и решительный взгляд остановили его. Весь дрожащий от холода, в намокшем меховом плаще, он гордо выпрямился.
– Вы забываетесь, сударыня!
– Это вы забываетесь, мессир. Здоровенный мужик, а затеяли возню с маленькой девочкой!
Светлые глаза Аганона метали молнии.
– Кля… Клянусь Всев… Всевышним, вы пожалеете о том, что со… совершили.
Его трясло от холода. Зубы выбивали дробь. Эмма глядела на него с усмешкой. Ей, защищенной положением супруги Ренье Длинная Шея, нечего было опасаться угроз вознесшегося куртизана.
– Идите лучше согрейтесь у огня. И оденьтесь во все сухое.
Он удалился с видом императора, оставляя на дорожке следы мокрых потеков.
Теперь Эмма повернулась к девочке. Вокруг той суетились подбежавшие женщины, отряхивали.
– Ваше величество, вы вся промокли от этой твари. Идемте, вам надо переодеться.
– Ваше величество? – невольно поразилась Эмма.
Только теперь девочка повернула к ней лицо, на котором блестели светло-карие глаза, а темные, выбивающиеся из-под мехового капюшона кудряшки трогательно контрастировали с веснушками на курносом носу. Она горделиво вскинула маленькую головку.
– Да, я королева Этгива. А вы кто, мадам?
Когда Эмма представилась, у маленькой королевы округлились глаза.
– Так вы и есть та герцогиня Лотарингская, которую от всех прячут?
Подобный вопрос несколько обескуражил Эмму. И вдруг она поняла, что, проживя почти неделю в Реймсе, она, по сути, была удалена от двора. Крыло дворца, в котором располагались ее покои, находилось в стороне от других, она не участвовала во всеобщих трапезах, какие устраивал король, даже в церковь ходила лишь к заутрене, когда там почти нет людей. Но, возможно, ее просто не желал видеть король Карл.
В себя ее привел громкий смех королевы.
– О небо! Клянусь, мадам, вы были просто великолепны! Надо же! Хоть кто-то проучил этого противного Аганона!
Дамы вились вокруг королевы, просили немедленно отправиться в покои. Но она только гневно топнула на них ножкой.
– Герцогиня Лотарингская спасла моего Пушка. Я пойду только с ней.
Ее платье, которым она прижимала намокшую зверюшку, совсем пропиталось влагой, и Эмме пришлось поскорей проводить ее к себе. Она укутала ее в меховой плащ, усадила поближе к огню, велела принести для юной королевы чего-нибудь согревающего.
Девочка-королева с восторгом разглядывала покои Эммы.
– Какие великолепные! Не то что моя башенка.
Эмма была удивлена. Как, разве королеве франков есть на что жаловаться? И тут Этгиву точно прорвало. Да, ее королевские покои ни на что не годятся. Там душно и сыро. Покрывало воняет псиной. А вот Аганон спит на соболях. Все лучшее отдано Аганону. Король постоянно задаривает его подарками, ездит с ним на охоту, пирует с ним. А она все время одна. Король смотрит сквозь пальцы, когда Аганон даже обижает ее. И тот бог весть что о себе возомнил. Сегодня вот хотел утопить ее Пушка. А все из-за того, что Пушок стал на него рычать, когда Аганон позволил себе накричать на нее.
– И если бы не вы… мадам… Ах, как я вас люблю!
Этгива уже ластилась к Эмме со всей детской непосредственностью. Молодая женщина была тронута и растерянна.
– А правда, что я ваша тетушка и вы тоже из Каролингов? – вдруг засмеялась девочка.
И когда Эмма подтвердила, задумалась.
– А мой царственный супруг утверждает, что это невозможно. Я сама слышала.
Эмма несколько удивилась, хотела расспросить поподробнее. Но Этгива уже стала громко восторгаться браслетом герцогини в виде обвившей запястье змеи с изумрудными глазами. Пришлось подарить ей браслет.
– Как я вам завидую, – вздыхала Этгива, разглядывая на своем запястье роскошное украшение. – Вы вышли замуж за человека, который никогда не спит с мужчинами, а значит, все его дары достанутся вам.
Эмма вдруг почувствовала, что краснеет. Эта девочка – ей лет двенадцать, не более – знает такое, о чем она в ее возрасте и предположить не могла. Этгива тут же стала жаловаться, что большую часть украшений, что входили в ее приданое, король передарил Аганону. И тут же осведомилась, какое приданое у Эммы.
– У ее светлости приданое – ее королевская кровь, – раздался сзади вкрадчивый голос с акцентом.
Эмма резко оглянулась. Леонтий. Любезный и кланяющийся как ни в чем не бывало.
– Я вижу, в Лотарингии слугам позволено входить без предупреждения, – холодно заметила Эмма.
Он лишь улыбнулся.
– А король… – начала было Этгива, но тут же умолкла, когда в покой стремительно вошел герцог Ренье.
С первого взгляда Эмма поняла, что он страшно разгневан. Он сдерживался при королеве, но, едва та вышла, тут же гневно выпроводил и дам Эммы.
– Что вы себе позволяете, мадам?! – гневно закричал герцог. – Учинить драку с фаворитом короля! Мало того, что это роняет ваше герцогское достоинство. Вы к тому же пытаетесь настроить против нас Аганона, а он наш верный союзник при короле Карле и блюдет наши интересы.
Эмма предпочла молчать. Возможно, понимала, что Ренье прав, а может, сказывалось безразличие. После того, что она пережила с Ролло, все происходящее мало трогало ее. В конце концов ее молчание благотворно подействовало на Ренье. Он сел, заговорил спокойно.
– Геривей уже в Реймсе. Завтра день присяги и вашего представления ко двору. Я пришлю церемониймейстера, дабы ознакомить вас со всеми тонкостями обряда.
Эмма была уже с ним знакома. Она послушно внимала мужу. Важному сановнику даже порой казалось, что молодая женщина думает о чем-то своем, но, когда он ее переспрашивал, она отвечала исправно на все вопросы, и он удалился, довольный.
Эмма же вся была поглощена мыслью о неожиданной задержке месячных. Еще сомневалась. Всего один день, и все еще могло измениться. А если нет… Силы небесные! Последний раз она была лишь с Ролло, когда тот грубо повалил ее на стол и изнасиловал в библиотеке среди восковых табличек и толстых фолиантов. Ей не верилось, что все могло выйти так неожиданно. Грубость Ролло, его жестокость, мстящая похоть и сейчас пугали ее. Но если она действительно понесла в тот страшный момент ярости Ролло? Молиться ли ей, чтобы это так и было, или на коленях просить Всевышнего, чтобы не позволил ей стать матерью ребенка, отца которого она силится забыть всеми силами? Забыть этого варвара и ревнивца… которого она так ненавидит, который лишил ее всего, лишил сына…
И вдруг она поняла, что безумно хочет этого ребенка. Больше всего на свете. Ее даже не пугала перспектива гнева Ренье, который узнает, что взял в жены женщину, беременную от другого, от его врага, пленником которого он когда-то был.
Хлопотавшие вокруг нее женщины так и не поняли, отчего их веселая и беспечная госпожа вдруг так горько заплакала. Решили, что это из-за страха перед гневом супруга. Стали утешать. А вечером вдруг неожиданно ее опять посетил супруг. В ночном одеянии. Сказал, когда они остались одни:
– Завтра у нас важный день. И эту ночь мне лучше провести у вас, дабы все удостоверились в наших супружеских отношениях.
Она лежала на кровати, а он сидел рядом, попивал из золоченого кубка легкое белое вино и говорил о величии его союза с Каролингами, о том, что, принеся оммаж Карлу, он пресечет тем самым претензии на Лотарингию со стороны германских Конраддинов. И тогда он станет полноправным правителем, ибо не секрет, что Карл слишком слаб, чтобы всерьез распространить свою власть на Лотарингию, и вся власть сосредоточится в его, Ренье, руках. А потом он объявит себя королем, ибо женат на дочери и племяннице королей, и подобное родство возвысит его, как в свое время возвысился его отец путем брака с принцессой Эрменгардой, дочерью императора Лотаря I.
Эмма ждала, когда муж остановит поток своего красноречия, дабы поведать ему о том, что узнала от девочки-королевы, что якобы Карл Простоватый сомневается в ее королевском происхождении. Но опешила, когда Ренье, едва умолкнув, скользнул к ней под одеяло и тут же буквально набросился на нее. Сказался ли отдых после трудной дороги или гордость от того, что он держит в объятиях женщину королевских кровей, но Ренье вдруг оставила слабость, и Эмма наконец-то стала его настоящей супругой. Она покорно отдалась ему, но как же это торопливое, быстрое соитие отличалось от того безбрежного упоительного наслаждения, что она познала с Ролло! Ренье шумно дышал, затем отвратительно захрипел и наконец оставил ее в покое. Эмма без движения лежала и с трудом сдерживала желание встать и принять ванну.
«Ничего, – успокаивала она себя. – Главное, что теперь, когда у меня появится ребенок, никто не заподозрит ничего дурного и мое дитя будет принцем Лотарингии».
Ренье скоро заснул. Эмма долго лежала с открытыми глазами, прислушиваясь, как голые ветки царапаются о ставень окошка, как попискивают в подполе крысы. Она жаждала лишь одного: чтобы не ошиблась и чтобы прощальная грубость Ролло дала ей новый смысл жизни.
Утром Ренье был даже ласков с ней. Однако его мысли были уже заняты предстоящим событием, и он вскоре оставил жену. Ей принесли парадные одежды. Платье было сшито из мягкого, ослепительно белого фризского сукна, достигавшего пола, с длинными, сужающимися к запястью рукавами. Оно было без вышивки, но с богатой тяжелой аппликацией из драгоценных камней, выложенных каймой по подолу. Поверх платья на Эмму надели широкую, почти как накидка, полосу материи с прорезью для головы. Она была из темного бархата, почти негнущаяся от нашитых на нее золотых пластин и драгоценных каменьев. Она спускалась спереди и сзади до щиколоток. Эмма задевала ее при ходьбе коленями, так что украшения даже позвякивали и от них исходило мерцание.
Длинные волосы герцогини на уровне лопаток перехватили богатой застежкой, голову покрыли легким белым покрывалом и сверху надели легкий золотой венец. Этот венец привлек внимание Эммы не только своей роскошью, но и тем, что его ободок имел четырехугольную форму, несколько неудобную, но именно такую, какую носили монархи из рода Каролингов. Четыре высоких зубца: один, повыше, – над челом, два по бокам и один сзади – оканчивались трилистниками лилий, как у особ королевской крови.
Эмма невольно почувствовала себя смущенной столь подчеркнутым свидетельством ее принадлежности роду Каролингов, к тому же у нее из памяти не шли слова Этгивы о сомнении Карла в ее родстве с ним. Она решила все же поделиться этим с Ренье, но, когда тот явился в сопровождении своих вельмож, у нее не было ни малейшей возможности переговорить с ним, к тому же герцог был столь взволнован предстоящей церемонией, что, едва жена обратилась к нему, резко прервал ее:
– Помолчите, мадам! Сейчас мы должны думать только о величии возложенной на нас миссии, а все ваши женские причуды оставьте на потом.
Огромные рубины рдели на короне, венчавшей его оголенное темя. Пурпурные драпировки богатой хламиды были стянуты в талии широким сверкающим поясом, с которого свисал меч в богатых ножнах. Облегавшие ноги узкие, как чулки, сапоги были сплошь вызолочены. Герцог держался величественно, хотя и несколько нервно. Эмма ощутила, как напряженно подрагивает его рука, сжимавшая ее запястье.
Под звуки труб они шли по анфиладам королевского дворца в аббатстве святого Ремигия. Когда-то именно здесь короновался первый франкский король Хлодвиг I, помазанный на царство священным миром, которое, по преданию, принес святому епископу Ремигию белый голубь. Эмма невольно ощутила трепет, вступая на путь своего величия. Она шла с гордо поднятой головой. Впереди двигались факелоносцы, освещая темные переходы дворца, ибо дневного освещения в этом каменном лабиринте было явно недостаточно. При свете факелов были видны шеренги кланявшихся слуг, блестела позолота и яркие краски мозаичных панно. Слепящая, варварская роскошь королей Франкии отовсюду давала о себе знать.
«Я стану герцогиней Лотарингии, – повторяла про себя Эмма, – а потом, может, и королевой. И рожу ребенка. От Ролло. Его дитя достойно быть продолжателем главного рода лотарингских правителей. Но он никогда не узнает об этом!» О сыне Ренье Гизельберте она начисто забыла.
Перед массивной дверью с золочеными единорогами на створках произошла некоторая заминка, пока гофмаршал громко выкрикивал титул и звание герцога и герцогини Лотарингских. В этот миг Эмма вдруг явственно ощутила сзади чей-то напряженный цепкий взгляд. Еще не повернувшись, она поняла, кто это, ощутила почти магнетическое внимание, от которого мурашки ползли по спине. Резко оглянулась, встретив пристальный взгляд Леонтия, его угодливую, но не добрую улыбку. Этот откровенный взгляд вновь поднял в ней волну гнева, и, словно ища поддержки, она перевела взгляд на властный профиль супруга. Он глядел только вперед. Но боковым зрением Эмма увидела, что и мелит Эврар заметил внимание к ней Леонтия. Глаза его гневно сверкнули. Впереди раздался звук фанфар. Рука Ренье судорожно сжала ее запястье, и они шагнули под арку прохода.
У Эммы так забилось сердце, что она в первый миг различила лишь яркие блики одежд придворных, пламя светильников, неимоверную роскошь заполненной до отказа залы. Яркие огни отражались в украшениях знати – золоте, изумрудах, рубинах, сапфирах. Роскошь была вызывающей, варварской, кичливой. Она просто пугала. Эмма с трудом заставляла себя держаться надменно, и, хотя ее ноги были как ватные, она плавно, преклонив колено, опустилась в приветственном поклоне, затем гордо выпрямилась и осталась стоять, в то время как Ренье важно прошествовал вперед.
Эмма быстро взяла себя в руки. «Я была правительницей Нормандии, сейчас я герцогиня Лотарингии. Я дочь короля Эда. Мне нечего опасаться».
Она успокоилась и стала рассматривать. Увидела впереди на возвышении трон, на котором восседал Карл в позе идола в золотистой четырехугольной короне Каролингов. Рядом, на троне пониже, сидела маленькая Этгива в венце и пурпурном платье. Справа и слева от королевской четы стояли по старшинству ближайшие поверенные короля, строгие, величественные. Лишь фигура Аганона, слегка облокотившегося на спинку трона за Карлом, являла им разительный контраст. Немного впереди, справа от Карла, в широком кресле чуть ниже трона важно восседал, блестя парчовой ризой, канцлер-епископ Геривей.
Эмма вдруг почувствовала на себе его изучающий взгляд. Худое аскетичное лицо с длинным носом, глубокие борозды на челе под сверкающим ободком митры. Взгляд пристальный, цепкий, устремленный прямо на нее, словно до герцога Ренье ему и дела нет. Лишь когда Ренье встал прямо перед троном и Карл поднялся ему навстречу, канцлер, резко дернув головой, перевел взгляд на него.
Эмма невольно восхитилась самообладанию супруга. Он стоял перед возвышающимся на трех ступеньках троном, широко расставив ноги, положив руку на рукоять меча, и глядел на Карла так, что создавалось впечатление, что не укутанный в пурпур Каролинг принимает его, а именно старый Ренье оказывает честь королю своим присутствием. Казалось, прошла целая вечность, пока Ренье не заговорил сильным, хорошо поставленным голосом:
– Августейший Карл из славного рода Каролингов, я Ренье, сын Гизельберта Масаландского, становлюсь вашим подданным от герцогства Лотарингского и объявляю, что принимаю его от вас как часть земель монарших владений Франкии.
Король выпрямился во весь свой небольшой рост и ответил громко, так, что было слышно во всем огромном зале:
– Я, Карл из рода Каролингов, принимаю вашу вассальную присягу, почитаю вас своим подданным и назначаю вас наместником в моих лотарингских владениях и объявляю, что это право наместничества перейдет от вас к вашим потомкам.
Тогда Ренье сделал шаг вперед и, преклонив колени на ступеньку трона, вложил свои ладони в руки короля. Епископ Геривей встал и перекрестил это рукопожатие ребром ладони.
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!
И все присутствующие разом выдохнули: «Аминь!»
После этого король и герцог троекратно облобызались, причем королю даже не пришлось наклониться к стоявшему на ступеньку ниже рослому Ренье.
Теперь настал черед Эммы. Ренье Длинная Шея повернулся, и тотчас все взгляды устремились к ней. Эмма шла через все открытое пространство и слышала вокруг восхищенный ропот – ее красота всегда поражала. Но порой она различала и удивленные возгласы.
– Корона Каролингов! На ней корона Каролингов!
Сейчас Ренье представит ее Простоватому как свою законную супругу, и она так же должна будет принести вассальную присягу. Эмма видела, как серьезно на нее глядит дядюшка Карл, различила сзади улыбку королевы Этгивы. Подойдя к королевскому помосту, Эмма сделала легкий поклон. Звякнули украшения. Она выпрямилась и с гордым видом заняла место подле супруга. Тот взял ее за кончики пальцев.
– Ваше величество, прошу приветствовать мою венчанную супругу, герцогиню Эмму, дочь покойного короля Эда Робертина и Теодорады Каролинг. Французскую принцессу!
Он произнес эти слова, словно бросил вызов. Даже позволил себе грозно улыбнуться. По рядам присутствующих пробежала дрожь любопытства, зал загудел. Эмма видела, как Карл переглянулся с канцлером, потом бросил взгляд в сторону улыбающегося Аганона.
– Мы рады приветствовать вашу жену, мессир Ренье. Но отчего вы взяли, что сия дама является нашей родственницей и в ней течет королевская кровь? Думаю, вы явно поспешили, одев ее в венец нашего дома.
Он улыбался самым любезным образом и хитро щурился, так что его заплывшие глазки превратились в узкие щелочки. Гул усилился. Эмма различила, как рядом тяжело задышал Ренье.
– Мой король, я не совсем понимаю. Вы ни на миг не сомневались в королевском происхождении Эммы Робертин, когда я еще недавно сообщил вам о своем желании посвататься к ней в Суассоне. Да и ранее, в вашем городе Лане, вы пообещали, что не будете чинить препятствий моему браку.
– Упаси меня бог, герцог, противиться вам вступать в союз с кем заблагорассудится. Вы человек в возрасте и вправе останавливать свой выбор на ком угодно. Ваша супруга удивительно хороша собой, так что мне остается только поздравить вас. Однако она отнюдь не является той, за кого вы хотите ее выдать. Это не дочь моей сестры Теодорады, мир ее праху!
Король перекрестился.
Эмма вдруг растерялась. Почти испугалась. Она опять заметила взгляд, каким обменялись Геривей и Простоватый. За королем видела любопытное личико Этгивы.
– Государь! – почти закричал Ренье, так что король невольно побледнел и попятился. – Государь, вы оскорбляете меня! Моя жена – ваша племянница, и браком с ней я вошел в семью великих Каролингов. Я готов поклясться в том своей верой в Иисуса Христа!
У короля испуганно забегали глаза. В этот момент вперед выступил достойный Геривей.
– Его величество и в мыслях не имел оскорбить вас, мессир Ренье. Особенно теперь, когда вы являетесь его вассалом. – Он сделал паузу, словно желая подчеркнуть вассальную зависимость Ренье от Карла. – И его величество, – Геривей держался величаво, только костистые пальцы, сжимавшие епископский посох, побелели от напряжения, – король Карл просто хотел указать вам на вашу оплошность. Эта женщина не есть и никогда не была членом королевской семьи. Да, у ныне покойных короля Эда и королевы Теодорады – упокой Господи их души! – была дочь Эмма. Но она давно умерла, в чем мы убедились, оглядев документы, кои готовы вам предъявить.
В зале стоял шум. Вопросы, споры, смешки. Поистине эта присяга забавна. Да это не просто присяга, это тяжба, спор, противостояние. И когда Ренье резко выбил протянутый ему канцлером свиток, окружающие едва не заулюлюкали от удовольствия. Вот это зрелище!
– Мне не важно, что вы там сфальсифицировали, Геривей! – кричал Ренье. – Я твердо знаю, кто моя жена. Уже несколько лет я слежу за ее судьбой. И у меня есть свидетель. Поди сюда, Эврар. Этот человек был приближенным короля Эда, и это он разыскал и опознал принцессу Эмму.
– И у нас есть свидетели! – закричал Карл. – Несколько человек из окружения моей сестры, которые готовы подтвердить, что Эмма Робертин умерла в тот же год, что и Теодорада.
– Ваши свидетели подкуплены! Вы подстроили это с самого начала!
Эмма наконец опомнилась и решила прийти на помощь супругу.
– Беру Бога в свидетели, что я и есть дочь короля Эда и Теодорады. И вы, ваше величество, берете грех на душу и оскорбляете память своей сестры, отрекаясь от меня.
Как ни странно, звук ее голоса послужил тому, что в зале воцарилась глубокая тишина. Все взоры были устремлены на эту гордую, прекрасную женщину, что так дерзко посмела бросить вызов королю.
– И я готова, – продолжала Эмма, – перед всем собранием поклясться на Библии, что знаю, кто мои родители!
Король хотел что-то сказать, но только открыл рот. Если эта женщина и впрямь при всех присягнет на Библии, что она из его семьи, многие могут ей поверить. Или же ему в противовес ее словам придется также над Священным Писанием произнести прилюдное отречение от нее. Но взять на душу подобный грех…
Ему на выручку пришел Геривей. Мягко улыбнувшись Эмме, он примирительно сказал:
– Дитя мое, на каком основании вы беретесь утверждать, что вы – принцесса?
– Мой дядя Роберт Парижский сможет подтвердить это. Как и Эбль Пуатье, и епископ Руанский, и герцог Бургундский Рауль!
– Вы очень дерзки, сударыня. Все эти люди далеко, и понадобится немало времени, чтобы связаться с ними. И все это время вы будете самозвано величать себя принцессой. Но я не исключаю возможность, что особы, коих вы упомянули, попали в такое же заблуждение, как и герцог Ренье. И я спрашиваю вас – на каком основании лично вы утверждаете, что вы принцесса? Ведь, насколько я знаю, король Эд и его королева покинули мир сей, когда, судя по вашему облику, вы были еще ребенком. Вы не можете помнить их.
Эмма перевела дыхание. Все взоры были обращены на нее.
– Об этом мне поведала перед смертью моя кормилица графиня Пипина Байе.
Геривей перевел дух и устало опустился в кресло.
– В таком случае, дочь моя, вы чуть не совершили клятвопреступления, пожелав поклясться на Библии. Нам ведомо, что у графской четы из Байе было двое детей – Эд и Эмма. И грешно вам отрекаться от тех, память кого вы должны почитать. Ибо вы – дочь графа Беренгара и графини Пипины Байе!
Его глаза глядели в упор ей в лицо, словно гипнотизируя. И Эмма растерялась. А главное, и в самом деле засомневалась. И несмотря на требующий взгляд Ренье, она не смогла произнести ни слова в ответ. Что, если и в самом деле это ошибка? Она ведь не помнит ни короля Эда, ни Теодораду…
Геривей резко повернулся к Ренье.
– Итак, мессир, вы взяли в жены не Эмму Робертин, а Эмму из Байе…
– Все это ложь! – вдруг закричал Ренье. – Я докажу, что отныне связан с женщиной королевской крови!.. И я затею тяжбу, я начну расследование, я дойду до самого папы!..
Карл вдруг так и подскочил, напрочь позабыв о достойном поведении.
– Вот чего вы добиваетесь, Ренье! Вы хотите получить у папы возвышения. Я сразу понял! У вас ничего не выйдет! Ха!.. Принцесса Эмма, говорите?! Так я открою всем, на ком вы женаты. На норманнской шлюхе! На подстилке варвара Роллона. На потаскухе, которую он бросил, когда ему предложили настоящую дочь короля. А вы… Что ж, донашивайте теперь его обноски!..
– Вы не смеете так говорить! – задыхаясь, прокричал Ренье.
– Не смею? Так, может, я лгу? Что ж, мессир, вассал мой, – Карл притворно-любезно улыбнулся, – что ж, тогда пусть эта… гм… супруга ваша подтвердит, что никогда не грела постель нынешнему герцогу Нормандии!
Весь зал, казалось, устремил взгляд на Эмму, будто сковав ее кольцом тяжелых, любопытных, насмешливых глаз.
– Ну же!..
Она не поняла, кто это сказал. Возможно, Ренье. Но язык ее словно прилип к гортани. Не из упрямства или дерзости. Она просто растерялась. Солгать такое… Отречься от всего и вся… Прилюдно отречься от стольких лет бесконечного счастья… Она была еще слишком неискушенна в такой лжи. Лгать всему миру, открыто отвергать то, что было общеизвестно… или скоро станет общеизвестно. Она молчала, отступив на шаг назад, оглядываясь, словно ища лазейку, куда выскочить.
В этот миг стоявший за троном Аганон громко расхохотался. И все словно только этого и ждали. Зал грохнул. Хохотали все: палатины, охранники, факелоносцы, священнослужители. Со всех сторон летело: «Норманнская шлюха! Обноски Роллона!»
Карл Каролинг, довольный произведенным эффектом, тоже хохотал. Просто рухнул на трон, как на простую лавку, весь сотрясаясь от смеха. Даже Геривей хихикал, прикрывая ладошкой рот.
Ренье оглянулся. Его свита, его вельможи глядели на него растерянно, с укором, даже с гневом. Шумливый Матфрид кинулся вперед.
– Заткните им рот, Ренье! Они ведь лгут! Вы не могли сделать нашей госпожой блудницу язычника.
Ренье вдруг весь затрясся. И, оттолкнув Матфрида, почти бегом кинулся из залы.
Хохот каскадами разлетался под сводом, дробился среди колонн.
Эмма была на шаг от обморока – такого позора, такого унижения она еще не испытывала. Даже тогда, когда Ролло кинул ее своим людям. Тогда она хоть сопротивлялась до последнего. Пока не стала норманнской шлюхой. Шлюхой, какой сделал ее Ролло… А она-то размечталась: герцогиня Лотарингская…
Она видела, как один за другим покинули зал посрамленные лотарингские вельможи. Последним вышел Эврар. Эврар, который мог доказать, что она принцесса… И норманнская шлюха…
Эмма вдруг зажала ладонями уши, чтобы не слышать этого позорящего смеха, зажмурила глаза, чтобы не видеть этих хохочущих, оскаленных рож.
– Господи, Спаситель мой, дай мне силы!
Огромным усилием воли она заставила себя выпрямиться. Ее голову венчала корона Каролингов, которая сейчас лишь служила поводом для увеселения толпы. Медленным взором, чистыми, гордыми глазами она окинула зал, посмотрела на раскрасневшегося Каролинга, на злорадствовавшего Аганона, на растерянно оглядывавшуюся девочку-королеву. И пошла к выходу. Одна. С осанкой королевы, гордо подняв подбородок, всеми силами стараясь не убыстрять шаги. Не побежать. Не умереть.

Глава 2

– Разрази их всех гром! Мы уезжаем немедленно! – Длинная Шея в гневе швырнул нарядную хламиду оторопевшему слуге.
Весть о позоре герцога Лотарингии еще не успела распространиться, и Ренье хотел лишь одного – уехать, покинуть это волчье логово, место, где его предполагаемый триумф обернулся страшным унизительным крахом.
– Коней! – кричал он. – Запрягайте коней, грузите поклажу! Я и часа больше не останусь под этим кровом, клянусь днем Страшного суда!
Все вокруг засуетились, забегали, спешно срывали со стен богатые драпировки, разбирали мебель.
«Скоро они все узнают о моем унижении. Скоро весть о ловушке, в которую я попал, разнесется по всем землям Лотаря, и я вместо того чтобы вернуться повелителем, стану посмешищем. Супругом отставной норманнской потаскухи».
Тупая ноющая боль в груди заставила его замереть. Стало тяжело дышать… «Надо все скрыть, – лихорадочно пытался сообразить он. – Надо скрыть этот мой союз. Лишь единицы присутствовали при венчании. Я смогу заставить их молчать. А знать…»
Он прижал руки к груди, к горлу. Боль все сильнее давила. Откуда-то рядом возник Леонтий.
– Мессир, вам не нужна моя помощь?
Ренье лишь отмахнулся.
В этот миг массивные створки двери разлетелись со стуком. Матфрид. Орал, носился по покою, налетая на мебель. Секирой размахивал так, что челядь герцога в панике разбежалась. Сам Ренье невольно отступил.
– Неужели это правда, Ренье?! – орал Матфрид. – Это правда?! Ты навязал нам в госпожи девку Роллона?!
Он кричал и сыпал проклятиями, а под конец таки обрушил свою секиру на резной поставец. Дернул с яростью, вырывая оружие. Выбежал, опрокинув светильник у дверей. Ренье машинально затоптал огонь. Как ни странно, буйство Матфрида подействовало на него успокаивающе. Обычно он всегда брал верх над своими подданными тем, что умел хладнокровно обуздать их порывы. Но, боже, дай ему немного сил. Как ноет сердце…
Он повернулся и уже более спокойно стал отдавать распоряжения. Когда в дверях появились молодой Исаак из Комбре и Рикуин Верденский, герцог был уже почти спокоен или казался таковым.
– Мы уезжаем, – сказал он медленно, вздохнул, прижимая руку к сердцу. Оно болело все сильней, но он запретил себе об этом думать. – Нам надо уехать, поспешить в Лотарингию и сделать все, чтобы никто не знал о моей женитьбе. По крайней мере до той поры, пока все не забудется и я не докажу, что Эмма никогда не была женой Роллона. Вы поможете мне сохранить тайну?
Они глядели на него. Белокурый Исаак чуть насмешливо, Рикуин – близоруко щурясь, машинально позвякивая пластинами на наборном поясе. Но Ренье понимал, что может рассчитывать на их молчание. Ибо они оба были на его стороне в борьбе с сыном. Исаак потому, что был врагом Гизельберта, а Рикуин потому, что был родственником Ренье по отцу и мог стать его наследником в случае, если Ренье пойдет на окончательный разрыв с сыном.
Ренье запахнулся в дорожную накидку, стал застегивать фибулу на плече.
– Исаак, сейчас ты поскачешь догонять Матфрида. Уговори его любыми способами и обещаниями молчать о моей супруге. Мой авторитет должен оставаться непоколебимым. И ты поможешь мне в этом. Не так ли, мой мальчик?
Исаак все так же насмешливо улыбался.
– Думаю, что смогу убедить его, хотя это будет непросто. Однако чем вы оплатите эту услугу?
Ренье ссутулился, опираясь об стол. Мальчишка, волчонок!.. Знает, когда больнее укусить. И Ренье понимал, чего от него ждет Исаак.
– Мое аббатство в Мальмеди. Оно станет твоим, если ты останешься мне верен.
Лучшая церковная вотчина, которой он владел. Исаак давно зарился на нее. Что ж, сейчас не до церемоний. Превозмогая боль, Ренье выпрямился. Поймал торжественную улыбку наглеца, кивнул, когда тот, поклонившись, вышел.
И тут он увидел Эмму. Она стояла в высоком проеме двери, нарядная и прекрасная, как видение, и изумленно глядела на царящую вокруг суматоху. Потом перевела взгляд на Ренье.
– Мессир?..
Что-то в ее облике опять напомнило Ренье испуганного олененка. Эта настороженность, напряженная сдержанность в движениях, испуг в огромных ланьих глазах. Лань, которую он так давно хотел загнать, выслеживал ее, как охотник, ставил на ее пути ловушки, загонял в тенета. И вот эта лань оказалась заразным животным, от которой проказа позора перекинулась на него. И Ренье едва не задохнулся от ненависти к этой самке. Он ведь всегда ее ненавидел: и когда только поставил цель сделать ее своей женой, и когда она ускользнула от него, и когда хотела обмануть его, пытаясь сделать сообщником своего возвращения к Роллону.
Ему всегда приходилось идти вопреки своим желаниям, чтобы однажды возвыситься за ее счет. Он презирал эту женщину, но вынужден был добиваться. А она лишь молча наблюдала, как он слаб, или безразлично отдавала ему себя, словно делала одолжение. Он возвеличил ее, сделал герцогиней, а она была лишь снисходительна. И она не справилась с единственным, что от нее требовалось, – не смогла отстоять свое право на род Каролингов, не смогла крикнуть во всеуслышанье, что никогда не знала Ролло Нормандского!
И вот теперь она здесь. В короне Каролингов, которую он сам на нее надел!..
Блеск каменьев на ее венце вдруг словно окончательно взбесил Ренье. Он шагнул вперед, протянул руку, словно пытаясь сорвать эту корону с недостойного чела. Но тут же остановился, захрипел, стал падать, схватившись за грудь. Его кто-то поддержал. А, это опять она! Ренье хотел оттолкнуть ее, но задохнулся от боли. Эмма же кликнула слуг, они подтащили его к креслу, а Эмма уже рвала шнуровку у его горла.
– Кликните скорее лекаря!
Слава богу, ее потеснил Леонтий. Ренье стал что-то соображать, лишь когда грек влил ему в горло немного терпкого настоя. Вздохнул спокойнее. Как сквозь туман стал различать лица вокруг. Смуглое с курчавой бородкой лицо Леонтия, взволнованное – Эврара, нахмурившееся лицо Рикуина. И ее. Она отошла, стояла, нервно теребя край головного покрывала.
Ренье смотрел на нее. Дышать стал ровнее, боль отступила. Леонтий протянул ему еще какое-то питье в полосатой чаше. Герцог покорно выпил, все так же поверх чаши глядя на Эмму.
– Убирайся, – наконец вымолвил он. – Убирайся, и чтобы я больше тебя не видел. Вон! – уже почти кричал он.
Она замерла, как пригвожденная к месту: кровь медленно отхлынула от лица, побелели даже губы. Огляделась, словно ища поддержки.
На нее никто не глядел. Тогда она медленно пошла к выходу. Лишь на миг остановилась, сняла с головы венец, вручив его невозмутимому мелиту Эврару. Ее положение герцогини больше не принадлежало ей. И что теперь?
Она машинально вернулась в свои покои. Ее женщины еще ничего не разведали, но поняли, что что-то случилось. Смотрели на нее молча, словно опасались приблизиться. Эмма зашла за занавески кровати. Переоделась в самое простое платье – из темно-серой шерсти, заткнула ворот маленькой пряжкой. Великолепные наряды герцогини Лотарингской, которыми она так наслаждалась… Ей принадлежал лишь лисий плащ. Она взяла его и молча направилась к дверям. Старая Бегга неожиданно взяла ее за руку.
– Госпожа…
– Оставь меня, добрая Бегга. Я больше не госпожа вам. Я больше никто.
Она не знала, что теперь делать, куда идти. Чувствовала страшную усталость и пустоту. Как ни странно, но даже после разрыва с Ролло в ней еще были какие-то силы – чтобы что-то доказывать ему, чтобы убедить, что она не опустилась ниже его. А вот теперь она просто обессилела. Она не знала, за что ухватиться.
Эмма не осознавала, куда идет. В конце узкого коридора горел факел, и два охранника с любопытством глядели в ее сторону. Эмма вдруг поняла, что внимание людей ей непереносимо. Впервые в жизни красавица Птичка тяготилась ими. Уйти, ах, уйти куда-нибудь, спрятаться от всех. Где скрыться? Куда ей идти? Только бы не видеть людей, только бы они не видели ее!
Она свернула в какой-то проход. Впереди слышались голоса, смех. Она не могла туда идти. Увидев небольшую дверь в глубокой нише, почти машинально толкнула ее. Темная комната с закрытым ставнями окошком. Она наткнулась на что-то во мраке. Деревянный станок с недотканным куском полотна. Она оказалась в ткацкой. Наверняка сюда сегодня уже никто не придет. Пустая темная комната. Тихий уголок, куда ей хотелось забиться.
Эмма опустилась на табурет у станка. Холодно. Она закуталась в плащ, сжалась, склонилась вперед, упершись лбом в деревянную раму станка. Не знала, сколько времени просидела так. Единственно, чего ей сейчас хотелось, – побыть одной, посидеть так, ни о чем не думая. Ибо она вновь потерпела крах своих надежд, опять оказалась в тупике и на сей раз не знала, куда идти, что делать.
В коридоре за дверью послышались голоса, громкий смех. Старый дворец жил своей жизнью, шумной, полной событий. Но Эмма невольно вздрогнула, съежилась и вобрала голову в плечи. Ей показалось, что смеются над ней, над ее позором, но, по сути, над тем, что так долго являлось ее гордостью и силой – королевским родством и ее любовью к Ролло. И она дрожала от мысли, что сейчас кто-нибудь обнаружит ее.
Стараясь отвлечься, она стала думать о прошлом, о своем детстве и отрочестве. Вот она, маленькая певунья, любимица всех в затерявшемся в лесах Луары монастыре. У нее была мать, вернее, женщина, которую она считала матерью, которая была неизменно нежна и внимательна к ней. Эмма вспомнила, как порой по ночам, озябнув или испугавшись чего-нибудь, она залезала к Пипине Анжуйской в кровать, и та обнимала ее, согревала своим телом, и маленькой девочке казалось, что мир добр и надежен, как любовь матери. Потом Пипину убили. Норманны. И она осталась одна в мире, где никто не любил ее.
Нет, она не станет об этом думать. Она вспомнит свою беспечную юность и восхищение от сознания своей красоты, власть над мужчинами, дерзкое кокетство, когда она дразнила мужчин и смеялась над ними. Молодой кузнец Вульфрад, задира и драчун, который ходил за ней, как ручной теленок. Или Ги, ее жених Ги, красавчик, на котором она тоже пробовала свои чары, с которым было так упоительно целоваться под трели соловьев.
Какой она была беспечной Птичкой! А потом… Вульфрад погиб, Ги вынудили отказаться от нее. Были и другие, кто любил ее, кто дорожил ее вниманием. Она вспоминала их лица: Атли Нормандский, Херлауг, Бьерн Серебряный Плащ, даже Эбль Пуатье. И вот она одна. Кого уже нет в живых, связь с другими отныне ставится ей в вину. Да, вокруг нее всегда было много мужчин, и это нравилось ей. И был Ролло, завоеватель Севера, так круто перевернувший ее жизнь. Вначале она страстно ненавидела его, потом всем сердцем любила.
Эмма улыбнулась в темноте. Вспомнила. Прошлой весной… Да, это было прошлой весной. Ролло устроил катание на барже по Сене. Днище баржи застлали шкурами, медлительные лошади тащили ее вдоль берега, было тепло, река вся искрилась солнцем. Эмма лежала на меховой полсти и одну за другой брала из чаши сладкие изюмины. Рядом сидел ее паж Риульф и наигрывал на лютне. Ее подруга Сезинанда чему-то улыбалась, глядя вдаль, такая полная, румяная. Муж Сезинанды играл в кости с епископом Франконом. А Ролло стоял на носу баржи – высокий, сильный и гибкий, как пантера, и ветер играл его длинными волосами. Порой он оглядывался на нее и улыбался, и столько любви было в его насмешливых глазах!.. А потом они вернулись, и нянька вынесла им сына, а малыш, еще сонный и всем довольный, серьезно смотрел на смеющихся родителей и зевал. О боже, как умилительно, когда дети зевают!
И вновь, возвращая к действительности, ее отвлек шум. За дверью, громыхая железом, прошла стража. Эмма очнулась, пришла в себя, понимая, что того, что было, уже не вернуть. Одна. Опозоренная, изгнанная, ненавидимая. Ее будущее казалось мрачным, как темнота ткацкой комнаты. И Эмма вдруг почувствовала, как у нее защекотало в глазах… как щекочущий, теплый след оставила на щеке слеза и обожгла ей запястье. Капли зачастили, как летний дождь, – все быстрее и быстрее. И, застонав, сжавшись, Эмма зарыдала, забилась в своей безысходности и одиночестве. Сердце ее было разбито, дух сломлен. И она не знала, как ей быть.
От темноты и слез она просто отупела. Но теплый плащ согревал, и в какой-то миг она отключилась от всего, забылась сном. А когда проснулась, увидела свет за щелками ставень, вновь поняла, что она все в той же ловушке. От долгого неудобного положения, в котором она сидела за станком, тело ее онемело. И мучительно ныла поясница и низ живота. Но боль эта прошла, едва она встала и потянулась. И тогда Эмма вспомнила, ради чего ей еще стоит жить и бороться. Ребенок. Нить, связующая ее с прошлым, дающая силы. И тогда она улыбнулась. Нет, что бы там ни было, она еще поборется.
Ей захотелось есть. Надо было идти, пока ее кто-нибудь не обнаружил. Она не знала, куда, но почти машинально шла. На запах. Жизнь, зревшая в ней, требовала пищи, и Эмма пошла туда, откуда долетали запахи стряпни.
Огромная дворцовая кухня гудела, как улей. Под сводом клубился дым от открытых очагов, на вертелах жарились целые туши, и жир с них с треском стекал на пылающие уголья. На колодах мясники рубили мясо, тут же кухарки потрошили птицу, слышались громкие приказы, крики, лязг поднимаемых на цепях котлов, звон сковородок. Сновали дети-прислужники, тут же крутились собаки, коты. Визжала огромная свинья, чуя близкую кончину.
В первый миг Эмма замерла на высоком пороге. Шум, красные отсветы огней, суетящиеся люди. Окон не было, а дымоходы, видимо, были столь плохо устроены, что большая часть дыма оставалась в помещении. К ней подбежал служка:
– Что угодно госпоже?
Эмма по его невинному взгляду поняла, что он просто принял ее за знатную даму, пожелавшую подкрепиться пораньше. Повел ее в угол, кликнул одного из поваров. Горячая ячменная каша с кусочками бекона показалась ей восхитительной, и Эмма ела, не обращая внимания на глазеющих на нее людей. Не заметила, как застыл в стороне заметивший ее мажордом. Потом кликнул одного из мальчиков-прислуги и что-то сказал, указав на нее. Тот тут же куда-то выбежал.
Недалеко ели вернувшиеся из караула стражники. Заметив Эмму, принесли ей кувшинчик вина. Она поблагодарила улыбкой. Силы небесные, она еще могла улыбаться! Потом они подсели, стали шутить, пока не рассмешили ее. Но смех замер у нее на устах, когда за пламенем очагов она увидела стремительно направляющегося к ней Леонтия.
Приблизившись, он почтительно поклонился. Стоял, напряженный и властный, пока окружавшие Эмму солдаты не отошли. Она заметила, как нервно постукивает по полу его нога под меховой опушкой длинной туники. Он заговорил, глядя ей в глаза:
– Весьма неразумно было вам, сударыня, вот так исчезнуть, не сказав никому, куда направляетесь.
– Но разве не ваш господин прогнал меня?
– Вы были не правы, поняв все столь буквально. Герцог Ренье был в гневе, и тем не менее, уезжая, он распорядился насчет вас.
– Так он уехал?
– Еще вчера, смею заметить. Мне же поручили проследить за отправкой его людей и багажа. А также дали указания насчет вас. И теперь попрошу следовать за мной.
На них глазели, и Эмме пришлось подчиниться, когда Леонтий подал ей руку. Он по-прежнему избегал смотреть на нее, но Эмме показалось, что он пару раз чему-то улыбнулся в бороду. Она, только успокоившись и смирившись, вновь начала испытывать нервозность. Молчала, следуя за нотарием.
Покои, где раньше располагались лотарингцы, были уже пусты. Какие-то люди под управлением королевского чиновника расставляли здесь другую мебель. Эмма огляделась, не заметив ни единого знакомого лица.
– Где мои женщины?
Леонтий глядел в сторону.
– Все уже отбыли. Мне пришлось искать вас почти всю ночь. Я был взволнован, не зная, где вы.
Эмма не сочла нужным отвечать, где провела время.
– Каковы распоряжения моего супруга?
Почему-то чувствовала, что уже не имеет права называть так Ренье, но специально сделала ударение на последних словах, дабы подчеркнуть Леонтию, что она все еще его госпожа. Но ей стало не по себе, когда поняла, что Ренье поручил заботу о ней этому странному, внушавшему опасения человеку.
Леонтий все так же почтительно сообщил, что должен доставить госпожу в назначенное герцогом место. Она не спросила, куда. Правды он все равно не скажет. Скорее всего Ренье отошлет ее в какой-нибудь отдаленный монастырь. По сути, ссылка. Возможно, пострижение в монахини. Но сейчас даже это показалось ей убежищем. Главное, найти место, где она сможет обрести пристанище. А там она сообщит, что ждет от Ренье ребенка, и это освободит ее от принятия монашеского сана. По крайней мере хоть какой-то план у нее был. Она еще поборется за себя и своего ребенка… ребенка Ролло, ибо она еще до ночи с Ренье почувствовала, что в тяжести.
Однако когда они вышли во двор и она увидела свою свиту, то ее едва не обуяла паника. Ни единой женщины-прислуги, всего-навсего шесть человек вооруженных вавассоров. С такими лицами… Эти люди, которые разглядывали ее с угрюмым, напряженным вниманием, казалось, были способны на все.
Когда один из них подвел ее лошадь, Эмма вдруг заупрямилась.
– Разве эта свита соответствует моему положению герцогини? Я не тронусь с места, пока мне все не объяснят.
Леонтий впервые посмотрел ей в лицо. Без улыбки, серьезно.
– Вы все еще супруга моего повелителя и обязаны подчиняться его приказам.
Он сказал это почти мягко. Видел, что Эмма в таком напряжении, что может учинить скандал. И она почти готова была на это, если бы не увидела у псарен разговаривавшего с выжлятником Аганона. На что ей было здесь еще надеяться, у кого искать защиты? И все же она держалась. Сказала, что не тронется с места, пока Леонтий не объяснит ей все.
– И где мелит Эврар?
– При чем здесь Эврар? Он палатин герцога и отбыл вместе с ним.
Эмма сама не поняла, почему спросила про Меченого. Но, будь он здесь, она чувствовала бы себя спокойнее. Хотя Эврар вроде ни разу не сделал ничего, чем бы заслужил ее доверие. И все же она заставила Леонтия дать объяснения. Нехотя он процедил, что по приказу герцога Ренье ее отправят в одно из отдаленных имений, пока господин не докажет ее родство с королем и она либо опять с достоинством займет свое положение… или же Ренье напишет папе письмо с просьбой о разводе. Ибо с той репутацией, какая сейчас у его супруги, он не сможет представить ее в Лотарингии в качестве герцогини.
Это было хоть что-то определенное. Но все же Эмма медлила, пока не услышала сзади голос неслышно подошедшего Аганона.
– В чем дело, любезный Леонтий? Наша красавица упрямится? Возможно, она хочет, чтобы ее связали и везли, как овцу на продажу?
Нет, только не это. Эмма окинула презрительным взглядом улыбающегося куртизана и поспешно села в седло.
Но уже когда они миновали городскую заставу, она невольно придержала мула и оглянулась. Над городом поднимались столбы дыма, кресты монастырей блестели на солнце. Там были люди, жизнь. Ей казалось, что человек, который не внушал ей ничего, кроме страха и омерзения, увозит ее во мрак. Вперед уходила блестевшая ледяными корочками дорога, исчезавшая в мутной дымке. Таким же неопределенным было будущее Эммы.
– В чем дело, госпожа? – оглянулся на нее Леонтий. Он явно зяб, хотя и был закутан в тяжелые меха, и от этого выглядел даже жалким.
И этот вид придал Эмме уверенность. «Я убегу от него», – вдруг решила Эмма и от этого почувствовала себя даже решительнее.
Однако она вскоре поняла, сколь была самонадеянна. По приказу Леонтия воины окружили ее и везли в кольце, словно пленницу. Гулкие удары лошадиных копыт по стылой земле, шорох сухой листвы, треск хрупких сучков, полет вальдшнепа, хлопанье крыльев испуганного голубя – она старалась думать о них, чтобы отвлечься от невольной тревоги, что гнездилась в душе. Ей не нравилось, как порой глядит на нее грек через плечо. Она вновь узнавала тот жадный, словно щупающий ее взгляд. Но пока он держался учтиво. Добивался для них ночевок в придорожных аббатствах или в хороших постоялых дворах. Ее по-прежнему охраняли, но следили, чтобы у нее были все удобства – теплая вода, чистое сено для подстилки, огонь, чтобы согреться.
В тепле Леонтий словно оживал, подсаживался к ней, даже заводил разговор. Но его глаза так начинали сверкать, что Эмма чувствовала себя овечкой, за которой следит хищник. Она даже не могла ни у кого попросить помощи. Ведь священники, с которыми она порой общалась, не поняли бы, на что ей жаловаться при таком учтивом и предупредительном сопровождающем. А охранники – она уже поняла, что им все равно, как ведет себя Леонтий.
А потом опять в путь. Эмма уже ни о чем не спрашивала Леонтия, хотя и видела, что они все дальше и дальше удаляются от проезжих трактов. Пустынная местность, где на плоской равнине темнели лишь ряды голых виноградников да изредка возникал деревянный силуэт усадьбы, вокруг которой жались хижины. Заснеженные равнины, угрюмые лица редких нищих; деревья, голые и черные, как скелеты. И мороз, от которого особенно ярким казался закат по вечерам. Но Эмма вскоре поняла, что мороз ее друг, ибо от холода Леонтий просто деревенел.
Но когда они переправились на пароме через реку Эну и наступило резкое потепление, Леонтий словно ожил. Эмма теперь постоянно чувствовала на себе его взгляд – почти ненормальный из-за похоти. Теперь она ясно понимала, что движет нотарием ее мужа, и лишь усилием воли заставила себя не поддаться панике. И все же за эти три-четыре дня, что они находились в пути, Эмма была уже на грани нервного срыва. Бежать, искать помощи. Но где?! Как?!
Их путь теперь пролегал меж огромных пологих холмов, потом стал подниматься в гору. Виноградников больше не было, кругом безмолвно возвышался голый зимний лес. Местность казалась дикой.
– Куда вы меня везете? – не выдержала Эмма. – Скоро ночь, а мы все дальше углубляемся в чащу.
– Не беспокойтесь, мадам, – улыбался Леонтий. – Это не просто чаща, это великий Арденнский лес. Считайте, что вы уже в Лотарингии.
И опять его ответ не успокоил Эмму. Как никогда, она чувствовала себя слабой и незащищенной. Темнело. Слышалось завывание волков. Пару раз за деревьями мелькали их силуэты. И хотя всадники двигались по бездорожью, по заснеженной, зажатой холмами долине, Леонтий, по-видимому, неплохо знал здешние места и скоро о чем-то крикнул на лотарингском диалекте своим воинам, и те пришпорили коней. Эмма не поняла его слов, но вскоре заметила впереди огонек. Прилепившийся на склоне двухэтажный дом с покатой соломенной крышей встретил их запахом дыма и собачьим лаем. Гостеприимно маячивший за прикрытыми ставнями свет сулил тепло и отдых путникам. «Но не пленнице», – с горечью подумала Эмма. И хотя была очень утомлена, она невольно напряглась. Куда они приехали? Что это за дом?
«Он не посмеет», – пыталась убедить она саму себя. Ведь здесь были посторонние люди – хозяин и его жена, содержавшие этот затерянный в лесах приют. Их присутствие несколько успокоило молодую женщину, а когда ее привели в дом и она присела у дымившегося очага, даже почувствовала себя хорошо. Здесь было дымно, слышалось блеянье овец за загородкой, попахивало навозом и запахом стряпни. В подвешенном над огнем котелке что-то булькало. Хозяйка протянула ей миску супа, приготовленную из дичи. После долгой дороги по холоду он показался Эмме восхитительным, и она ни о чем не думала, пока окончательно не опорожнила тарелку. Хотела попросить еще, но тут взгляд ее упал на сидевшего по другую сторону очага Леонтия, и слова замерли у нее на устах. Он смотрел на нее и улыбался. Это была улыбка торжества и похоти – отвратительная, беспощадная.
Эмма не на шутку испугалась. «Нет, он не смеет. Он бывший раб, а во мне течет королевская кровь. Немыслимо, чтобы он на что-то решился», – успокаивала она сама себя и всеми силами старалась держаться невозмутимо. О том, как Леонтий дерзнул войти ночью к ней в покои, даже когда она еще считалась герцогиней и его полноправной хозяйкой, Эмма старалась не думать, ибо теперь она находилась в его полной власти, и он может… Нет, он ничего не может! Она не позволит ему!
Пустая бравада. Она в руках этого человека, и никто не вступится за нее. Солдаты не обращали на них никакого внимания, молча ели; хозяйке явно до гостей не было никакого дела, она возилась с овцами; ее муж вышел задать корм лошадям и успокоить их, так как ночь пронзал многоголосый волчий хор; собака испуганно поскуливала у себя в конуре. Искать помощи негде. Бежать некуда. Ей ничего не оставалось, как рассчитывать только на себя.
Она медленно вскинула подбородок.
– Где я буду ночевать? Я утомлена и хочу спать.
Леонтий тут же отставил миску.
– Конечно, конечно, прекрасная госпожа.
Он взял из очага пылающую головню и кивком пригласил Эмму к выходу. На второй этаж вела внешняя деревянная лестница. По-видимому, грек хорошо знал этот дом. Он проводил ее в верхнее помещение, в мансарду, где хранилось сено. Но явно не спешил уходить. Зажег небольшой светильник, выбросил наружу головню, повернулся и закрыл дверь.
У Эммы все похолодело внутри, когда она поняла, что он не собирается уходить. И опять лицо его зловеще окрасилось отвратительной улыбкой, от которой к горлу молодой женщины подкатывала дурнота.
– Вы с ума сошли. Немедленно вон!
– Зачем? Здесь нам никто не помешает. – Он медленно двинулся к ней.
На лице Эммы появился ужас, столь яркий в своей затравленности, что Леонтий разразился громким смехом от восторга и предвкушения забавы. И резко умолк, тяжело дыша. И все улыбался. О, как жутко он улыбался!..
Грек медленно облизнул пухлые губы. Заговорил хрипло:
– Я захотел попробовать вас, едва только увидел. Ваша кожа, рот… Я хочу вдохнуть ваш запах, я хочу грызть и целовать вас, хочу владеть вами.
Эмма в ужасе отступала от него, лихорадочно оглядываясь, ища, чем бы обороняться. Сено, одно сено.
– Вы не посмеете! Я жена вашего господина, я все сообщу ему, и вас накажут… кастрируют… вздернут!..
Она уперлась спиной в стену, когда Леонтий вдруг дико захохотал.
– Герцогу?.. А что вы для герцога? Увидитесь ли вы вообще? Он сказал, что я могу с вами делать что мне заблагорассудится, что для него будет хорошо, если вы вообще исчезнете, принцесса Эмма, которую он так добивался и которая не оправдала его надежд.
Он вдруг зарычал как зверь и бросился на нее. Она визжала и отбивалась. О небо – она и не ожидала, насколько он силен.
– Не смей! Пусти меня!
Он все так же рычал, до боли сжимал ей грудь, заламывал руку. Она звала на помощь – кого? Они рухнули на сено и боролись, пока он не подмял ее под себя. О, когда-то она падала в обморок, едва ее касался мужчина. Сейчас же она лишь вырывалась, отчаянно, безнадежно.
– На помощь!
Никто не придет. А если и придет, то только затем, чтобы держать ее. Она в ловушке, как когда-то давно, когда Ролло бросил ее в руки своим воинам.
Откуда у нее брались силы? Она сопротивлялась, но этим словно только распаляла грека, она пыталась бить его, но он лишь хохотал, потом навалился на нее и начал душить. «Я умираю, – подумала она. – Это хорошо, это конец».
Но Леонтий заставлял ее прийти в себя, стал трясти, бить по щекам. И едва она застонала, зашелся безудержным смехом. Потом он ударил ее, сильно, кулаком в лицо. Она охнула, старалась отползти, задыхаясь пылью и сеном. Но он вновь опрокидывал ее, избивал так, что она ничего не стала соображать, превратилась в тряпичную куклу.
Он тряс ее.
– Ну, давай же!.. Сопротивляйся!
У нее больше не осталось сил. Чувствовала, как трещит ткань платья, как его жесткие, похотливые руки мнут и терзают ее тело. Нет, она не станет сопротивляться. Она была готова сдаться, лишь поскорей бы все закончилось. Даже не пошевелилась, когда его холодные пальцы скользнули ей между ног, больно вонзились в низ живота. Эмма сцепила зубы, сдерживая стон.
Но Леонтий неожиданно прекратил пытку.
– Очнись!
Она не желала подчиняться, но, оказывается, его не устраивала ее пассивность. Он ущипнул ее за бедро, рванул.
– Ну же! Сопротивляйся!
– Нет. Я больше не шевельнусь, – прошептала она разбитыми губами. – Делайте все, что угодно, и будьте вы прокляты.
Он неожиданно затих, тяжело дыша. Потом поднялся. Эмма слабо приоткрыла глаза. Он стоял, глядя на нее. Потом стал возиться с одеждой, и она увидела, как он резко сорвал ремень, сложил его вдвое. Длинно выругался на незнакомом языке, схватил свою обессиленную жертву за волосы, рывком приподнял от пола.
– Ты не обманешь меня, сука! Я не буду тешиться с неживой!
Он вдруг с силой заломил ей руку так, что она не смогла сдержать невольного крика, и это снова распалило палача. Рывком он задрал ей платье и со всей силой стал хлестать пряжкой ремня по ягодицам, по бедрам. Она кусала губы, пыталась вырваться, но поняла, что он способен сломать ей руку. Ремень вновь опустился, и она взвыла под торжествующий смех своего мучителя. Ремень рассекал ей кожу до крови. С каждой минутой боль становилась все нестерпимее, прожигала ее насквозь как огнем. Эмма сгорбилась, сжалась, а грек продолжал ее хлестать не помня себя.
Ее крики довели его до исступления, и тогда он намотал ее волосы на руку и рывком поставил ее на колени.
– Славная охота! – прохрипел он, вонзаясь в нее.
– Не-е-ет! – прокричала Эмма и сдалась, и лишь задыхалась и рыдала в сене, пока все не кончилось.
Когда он ушел, она лежала, не в силах пошевелиться. Тело ее было истерзано, а в душе словно что-то треснуло, надломилось. В оставленную открытой дверь врывался холод. Эмма продрогла до мозга костей, но при малейшем движении резкая боль пронзала ее, и она расплакалась, натягивая на израненное тело одежду. Она была вся в крови.
– Я хочу умереть… Ролло, кому ты меня отдал?..
Она еле доползла до двери и, прикрыв ее, припала к ней, застыла. Она не смогла откинуться на спину, так как вся ее спина, ягодицы и ноги были изранены. Но вдруг она ощутила страх за свое дитя, ощупала себя. Кажется, грек не уничтожил зарождающуюся в ней жизнь. Но даже это не приободрило ее. Что ее ждет? Что еще с ней сделает это чудовище? Она полностью в его власти, она беззащитна перед ним, она отдана ему.
Эмма застыла, оцепенела, боясь пошевелиться. Душа ее беззвучно кричала, взывая к Деве Марии, но Эмма не была уверена, что небо внемлет ей. Все отвернулись от нее – даже небеса. Когда это произошло? Она уже не могла вспомнить. Ведь были же в ее жизни радость, пение, смех. Но уже давно ей стало казаться, что она провалилась в бездну. Она боролась, она противилась своему падению. И вот она оказалась на самом дне. И теперь ей надо научиться существовать в этом аду.
Однако при одной мысли об этом она вздрогнула и выпрямилась. И тут же застонала. Нет, ей нужно что-то делать. Ради того, чтобы не оставаться беспомощной игрушкой в руках Леонтия, которую он выбросит, когда сломает и изорвет в клочья. Нет, она должна выстоять – хотя бы ради ребенка, что зреет в ее теле. Ведь если она не потеряла ребенка после сегодняшнего кошмара – значит, ей еще что-то осталось. И ради этого стоит бороться. Но как? Что она может предпринять?
Она застонала, переменив позу. Тело казалось сплошной раной. Когда-то она уже пережила подобное унижение. И смогла выжить, смогла многого добиться в жизни. Что ж, придется опять начинать все сначала.
Думать ни о чем не хотелось, хотелось расслабиться, замереть, уснуть… навечно. Взрыв смеха внизу заставил ее сжаться. Солдаты хохотали, слышался веселый голос Леонтия. Эмма вздрогнула от ужаса и омерзения. Впервые в жизни она ненавидела свое тело, свою красоту. Красота стала лишь лакомой приманкой для хищников, она не дает ни уверенности в себе, ни защиты. Красота оказалась иллюзорным доводом; она не расположила к ней тех, кто должен был бы защитить ее – слабую, нежную: Ролло, августейшая родня, супруг… Нет, Эмма больше не станет рассчитывать на мужчин, она будет полагаться только на себя…
Итак… Возможно, ей стоит сказать Леонтию, что она понесла ребенка от его герцога. Но остановит ли его это? Ведь Ренье полностью позволил ему распоряжаться ею. Внезапно ее охватил приступ ненависти к мужу: как он смеет так поступать с собственной женой, с женщиной, оберегать и заботиться о которой он поклялся перед алтарем?! Но тут она вдруг припомнила, как ей рассказывали, что и с первой супругой Ренье обходился не по божеским законам, и даже собственный сын восстал против отца, мстя за мать. Эмма лихорадочно соображала, что если мятеж Гизельберта основывался на том, что в старой Лотарингии многие феодалы не желали власти старого Ренье, то когда она доберется к кому-нибудь из них и откроет, как поступает с собственной супругой их герцог, может, она найдет защиту в лице какого-нибудь могущественного сеньора? Слабая надежда, но иного выхода у нее не было. Главное, вырваться из лап этого ужасного нотария. Как?
Эмма прислушалась к вою волков. Понимала, что, сбежав, может погибнуть. Но лучше смерть, чем жестокость и унижения. Нет, она еще поборется. Она дождется утра, когда волки уйдут в норы, и убежит в лес. Спрячется где-нибудь, а потом вернется или будет искать какое-нибудь жилище или монастырь, в котором попросит убежища. Только бы больше не дать истязать себя этому чудовищу с иноземным выговором.
Она позволила себе немного подремать. Вздрагивала от малейшего шороха. Под утро наступила такая тишина, что Эмма осторожно выглянула наружу. Еще не совсем рассвело, снег казался сероватым в утренней мгле, частокол забора темным. Эмма замерла, когда отворяемая ею дверь заскрипела. Нет, все тихо. Она стала осторожно спускаться, стараясь ставить обернутые мехом ноги на край ступеней, чтобы не скрипели. Когда заметила внизу хозяйку, едва не закричала. Та поднялась еще раньше Эммы, вышла вылить помои за забор. Но, заметив молодую женщину, хозяйка не стала шуметь. Эмма видела, как она подошла к будке и стала гладить глухо зарычавшего пса.
Эмма вдруг поняла, что женщина словно специально успокаивает собаку, чтобы та не подняла шум. Неужели она на ее стороне? Все еще не веря, Эмма сделала шаг к частоколу, и хозяйка по-прежнему не сводила с нее глаз, продолжая трепать за загривок собаку. Она не подняла шум, даже когда Эмма поднимала щеколду, когда вышла.
Ручей журчал среди снежных сугробов. Только возле воды Эмма перевела дыхание и возблагодарила Бога, что хоть одна душа на ее стороне. Впервые подумала, что от страха даже не сообразила взять лошадь, а идти пешком зимой да еще неизвестно куда…
«Я спрячусь где-нибудь, отсижусь, а потом вернусь. Если добрая хозяйка посочувствовала мне, она и дальше не откажет мне в помощи». Это было логично, ибо куда она могла уйти одна, израненная, без пищи, огня, без оружия. Подул холодной ветер. Эмма поплотнее запахнулась в плащ. Ее платье было влажным от крови. Каждый шаг отдавался болью. И тут ее снова охватила безнадежность. Следы. Снег безжалостно указывал, куда она шла.
«Я уйду! Запутаю следы и уйду». Теперь это было лишь упрямство обреченности, но она все же пошла прочь, стала подниматься вверх по склону, туда, где темнела скала. На камнях следов не будет видно.
Когда она добралась до каменной осыпи, петляя и возвращаясь по собственным следам, чтобы сбить погоню, уже совсем рассвело. Эмма припала к камню, набрала в пригоршню снег, пожевала. С ужасом ощущала слабость и боялась наихудшего – у нее начиналась лихорадка. Двигаться стало нестерпимо больно. Одежда словно растирала кровоточащие рубцы. Но она заставила себя ухватиться за ближайший выступ и подтянуться. Упала на него, задыхаясь. Нет, так не пойдет. Она движется не быстрее улитки, а ее мучитель вскоре начнет погоню. Она запретила себе отдыхать.
Это был безжалостный, беспощадный подъем. Налетавший ветер бил и хлестал ее, когда она карабкалась со скалы на скалу. Все ее тело невыносимо болело, рот пересох, ее трясло мелкой дрожью. Она старалась не оглядываться, боясь, что тотчас сорвется. Порой позволяла себе короткую передышку. Наконец она добралась до вершины и присела в снег и, к своему ужасу, заметила внизу фигурки людей. Увидела, как они выводят из конюшни лошадей. Это подстегнуло ее будто хлыстом. Бежать, идти, ползти!..
Глубокий, по колено, снег покрывал ровный и гладкий наст, который проламывался под каждым шагом. Идти было невыносимо тяжело, она падала, а подниматься с каждым разом становилось все труднее. Колючие кусты цеплялись за плащ, и у нее еле хватало сил оторваться. И какие огромные деревья высились вокруг! Вдруг Эмма увидела несколько словно сросшихся меж собою дубов и решила, что это подходящее убежище. Протиснулась между ними, присела, почти упала, опершись спиной на один из стволов. Наплывала тьма, и она провалилась в глубокий обморок.
Она не знала, сколько была без сознания. Ее привел в себя холод. Огляделась. Не сразу поняла, где она. Лес. Серый сумрачный день. Солнце, выглянувшее с утра, снова скрылось. Шумел ветер, несший снежную пыль. Снег. Неужели судьба стала милостивой к ней и снег занесет ее следы?
И вдруг она сжалась, явственно услышала позвякивание металла. Где-то за спиной громко фыркнула лошадь. От страха Эмма почти перестала соображать. Тупо глядела на испещренную морщинами кору дуба перед собой. А потом увидела его. Он сидел на своей лохматой лошади и глядел на нее ничего не выражающим взглядом. Один из людей Леонтия. Солдат с седой щетиной и грубым лицом, обтянутым вязаным капюшоном.
Он чуть пошевелился, звякнул металл поводьев коня. Эмма вздрогнула и расплакалась.
– Солдат, пощади меня. Молоком женщины, вскормившей тебя, заклинаю… Ведь и у тебя была мать… Прошу, спаси меня, оставь здесь.
Он по-прежнему глядел на нее безо всякого выражения. Потом тронул коня, приблизился совсем близко и, протянув руку, схватил ее за шиворот будто собачонку. Она застонала от боли, когда он резко ее рванул, потом подхватил под мышки и, подняв, перебросил через круп своего коня.
Голова Эммы бессильно свесилась, распустившаяся коса мела по снегу. Она дышала конским потом, прямо перед собой видела обтянутое кожей колено своего стража и тихо рыдала. От страха, от боли, от безнадежности…

Глава 3

Когда герцог Длинная Шея выгнал Эмму, Эврар никак на это не отреагировал. Досадно, конечно, что рыжая не оправдала надежды его господина, ведь Ренье столь давно хотел этого брака. Да и не может теперь он так просто сбросить жену со счетов. Ведь они обвенчаны перед алтарем. А Эврар хоть он и был в душе наполовину язычником, питал к обряду надевания колец определенное уважение. Ведь венчание – это поважнее, чем просто привести в дом женщину и сказать: «Отныне ты живешь здесь».
Но сейчас он переживал лишь за Ренье. Его господин сильно сдал в последнее время. И грудь его болит все чаще, он слабеет. Да, он уже не в том возрасте, чтобы связываться с подобной девкой. Черт бы ее побрал!
Ренье стоял за дверью. В покое остались лишь этот прихвостень Лео и Рикуин Верденский. Потом Рикуин вышел. Эврар поклонился ему, но граф прошел, словно не заметив. И тем не менее Эврар посмотрел ему вслед спокойно. Он признавал и уважал этого худого близорукого графа. Хотя бы за то, что тот верен Ренье.
Через какое-то время появился и грек.
– Ты что, не слышал, Меченый? Герцог велел собираться!
– Но он же болен.
– Не твое дело. Тебе лишь надо выполнять приказы.
Эврар скривился, но нотарий глядел на него с усмешкой. Мелита давно подмывало свернуть этому зарвавшемуся рабу шею, но в последнее время грек был уж больно в чести у Длинной Шеи. Приходилось смиряться.
Эврар скоро справился со своими обязанностями. Но когда герцог, сутулясь, вышел на крыльцо, мелит все же решился заметить:
– Может, обождем утра, господин? Уже стемнело, а вы сейчас не в том состоянии, чтобы ехать.
– Уж не прикажешь ли ты смириться с унижением? Нет, я отправляюсь немедленно! Прямо сейчас. Чтобы Карл утром подумал, что он натворил, и заволновался. Присяга присягой, но пусть прикинет, что означает мой отъезд.
Эврар проводил герцога к дормезу. Он был предупредителен, и хоть и велел оседлать жеребца герцога, но правильно рассчитал, что Ренье сейчас не в том состоянии, чтобы ехать верхом. И Ренье тут же зашел в дормез. Устроился на мехах подле жаровни. «Видать, ему слишком уж не важно, если он отказался возглавить кавалькаду». Эврар подумал об этом, накрывая герцога тяжелой медвежьей шкурой. Ренье удобно расположился среди мягких валиков и пуховиков.
– Ну? Чего мы медлим?
Эврар замялся. Оглянулся на дворец.
– А как же герцогиня?
– Разрази меня гром, Эврар! Ты только и думаешь, что о рыжей сучке! – Ренье откинулся на подушки, прикрыв глаза. – Нет больше никакой герцогини. И не было! Запомни это!
Эврар был озадачен, но молча подчинился.
Ночь выдалась морозная. Луна не светила, зато сверкали звезды – холодные и колючие. Кортеж покинул город, и его дымную тишь сменило завывание ветра. Блестели схваченные морозцем стволы деревьев.
Эврар поглубже надвинул на уши меховую шапку. Тепло коня согревало. На плечах толстый плащ. Чего еще надо? Но отчего-то он чувствовал себя неуютно. Порой приостанавливал жеребца, следя за обозом. Он растянулся далеко по дороге. Слабо поблескивают наконечники копий охранников. В одном из возков, где ехали женщины, заметил свет. Подумав немного, подъехал к нему.
– Госпожа Бегга!
Старуха откинула полог. Вся закутана в мех, да, видно, не для ее старых косточек подобные ночные переезды по морозу.
– Госпожа Бегга, как распорядился герцог насчет Птич… – он прокашлялся, – насчет герцогини?
Старуха не смогла ответить ничего определенного. Им было велено собираться. А Эмма куда-то ушла, ничего не взяв. Только свой рыжий плащ. Позже приходил нотарий герцога, искал ее.
– Да что хоть произошло, Меченый? Объясни, сделай милость.
Но он не стал отвечать. Пришпорив коня, ускакал.
Леонтий! Как он сразу не придал значения, что грек остался в Реймсе. Для себя решил, что нотарий должен уладить еще кое-какие дела при дворе. Но зачем тот искал Птичку?
Для Эврара Эмма все еще оставалась беспечной девочкой, что плясала в праздник мая в селении Гилария-в-Лесу. Даже то, что она так долго жила с Ролло, родила тому сына, не играло для Меченого особой роли. Хотя нет, играло. В их последнюю поездку в Руан, когда Ролло венчался на паперти собора с Гизеллой, а Эмма стонала на его, Эврара, груди, он увидел Эмму совсем другой. Она была как сломанный цветок. А потом… Эврар и сам был поражен, сколько стойкости и силы духа в этом нежном, истерзанном создании. Как она держалась! Словно ее и не гнул груз навалившихся несчастий. Шутила, смеялась. Ну впрямь опять Птичка из Гилария! И все же порой, наблюдая за ней, Эврар замечал, как лицо ее словно каменело, будто усилие сдержать боль заставляло цепенеть. Он знал, когда бывает у людей такое выражение. Когда тебя задели мечом или лекарь стягивает шов рваной раны и надо терпеть. Видать, так же мучилась и эта рыжая. Но тут же брала себя в руки, улыбалась.
Еще Эврар помнил ее озверевшей от ненависти, когда она поразила его своим желанием убивать после набега норманнов. Поэтому не верил сначала, когда узнал, что она сжилась с Ролло. А выходит… Ну да ладно, Ролло сменил ее на эту белобрысую Гизеллу. Но ведь он и сына у Эммы отнял. А для женщины это важно и куда тяжелее, чем для воина. Вон у него самого дети по всему свету разбросаны – а ему и дела до них нет. А Птичке небось не сладко. И все же она держалась с Ренье как добрая заботливая жена. И вроде даже понравилась герцогу. Спал же он с ней, хотя в последнее время женщины как будто и не волновали его кровь.
По сути, Эврар думал, что Ренье будет доволен браком с Птичкой, и даже внутренне гордился, что и он приложил руку, чтобы состоялся этот союз. Да ведь и Эмма-то, что бы ни верещал этот Каролинг, дочь Эда. Королевская кровь. Разве что с Ролло спуталась. Но так как Эврар не делал особой разницы ни между шлюхами, ни между святошами – все равно под подолом у всех одно и то же, – то он не понимал, почему это послужило поводом к разрыву. И отдать девушку, да еще и венчанную супругу, такому уроду, как Леонтий! Нет, здесь что-то не так. Эврар отказывался в это верить.
Когда рассвело, обоз продолжал двигаться по старой римской дороге. Герцог все еще спал, и Эврар счел это добрым знаком. Пусть отоспится после потрясения. Возглавлял кавалькаду Рикуин. Эврар невольно восхитился им. Худой как жердь, а вон как держится. Не то что эти хнычущие бабы, которых и тряска утомила, и то и дело останавливались – то им по нужде приспичило, то веточек красной калины захотелось нарвать. Эврара захлестнули новые заботы. Носился вдоль обоза, орал, ругался, поторапливал. Совсем не до размышлений было.
Остановку сделали лишь к вечеру. Большое богатое аббатство вместило всех. Люди были утомлены. Кроме герцога – тот выспался в дороге и теперь был нервно оживлен и явно чего-то ждал. Эврар увидел, как Ренье меряет шагами галерею, опоясывающую квадратную башню аббатства, вглядывается в даль на дорогу, по которой они прибыли.
Эврар заметил Рикуина, тоже наблюдавшего за Ренье. Осмелился обратиться:
– Его светлость никак ожидает супругу?
Рикуин стоял, сжимая под горлом мех большого капюшона. Отрицательно покачал головой.
– Нет. Он ждет гонца от короля. Карл должен уже был прислать человека с извинениями.
– А… – протянул Эврар. Хотел что-то добавить, но промолчал.
Но граф Верденский сам заговорил об Эмме.
– Свою супругу граф оставил на попечение Леонтию. Несколько странно, замечу. Леонтий – его человек по тайным поручениям, и я не удивлюсь, если Ренье отдал ему какой-то неблаговидный приказ насчет жены.
– Все может быть, – кивнул Эврар.
Больше они не разговаривали. Эврар пошел в помещение, где на соломе уже спала свита герцога. Выбрал место поближе к огню. Со всех сторон несся храп утомленных людей. Эврар тоже безмерно устал, но почему-то не спалось. Лежал без сна, смотрел сквозь печную трубу очага, откуда с инеем врывалось мерцание звезд. Дьявол возьми! Какое ему дело до рыжей? А на душе неспокойно. Эврар вдруг с удивлением отметил, что зол за нее на своего герцога, и от этой мысли стало совсем скверно: Ренье Длинная Шея – его благодетель и сеньор. Эврар вот уже лет двадцать на услужении у него, с тех пор, как оставил службу у короля Эда Робертина. Прибыл он к нему, имея лишь коня и меч; озлобленный на прежнего хозяина. Эд всегда был резок со своими людьми, а его, Эврара, даже отстегал кнутом. Свинчатка, влитая на конце кнута, даже распорола мелиту лицо до кости, и шрам на его щеке остался как вечное напоминание о гневе, что таил в себе мелит на короля Эда. Но Эд уже давно отошел в лучший мир, а он, Эврар, все еще жив и неплохо устроился в Лотарингии. Он палатин самого герцога, его мансы разбросаны по всей Лотарингии, у него десятки литов, сервов, рабов.
Однако старая обида на Робертина осталась. И он чертыхался, вспоминая прежнего короля, и не понимал, отчего его столь волнует судьба дочери Эда. Одно было ясно: Ренье не должен был отдавать свою законную жену бывшему рабу. Он ведь понимал, на что способен Лео. Или же герцог сам хотел избавиться от Птички таким ужасным способом?
И все же Эврару становилось жутко от мысли, что рыжая Птичка сейчас находится во власти Леонтия. Еще в Реймсе Эврар заметил, как смотрит на нее грек. А ведь он ненормальный. Пыточник, упивающийся страданиями других. Мелит слышал, как люди шептались, что Леонтий дьявол, ибо все его женщины умирали, а тела их были обезображены. И герцог не мог не знать, что ожидает Эмму с Леонтием. А ведь она его жена – тут уж ничего не изменишь. И пожертвовать ею в пользу бывшего раба… Леонтий – еретик, хитрый прихвостень. Сначала ночной горшок за герцогом выносил, потом стал писцом-каллиграфом, получил свободу и дослужился до звания личного нотария герцога. Эврар ненавидел его, как воин не переносит дворцового чиновника, интригана и пыточника. Нет, Ренье не прав, что оставил ему Птичку. Разве что… – у Эврара перехватило дыхание – разве что Длинной Шее пришло на ум избавиться таким способом от неугодной жены.
Он еще долго ворочался, не в силах успокоиться.
Но на другой день, по-прежнему услужлив, о своих сомнениях и не обмолвился. Ренье был раздражен – гонца от короля все не было. Лишь к вечеру следующего дня их догнал посланник. Ренье, не останавливая коня, взял у него свиток, кликнул дьяка-чтеца. Эврара в этот миг рядом не было – задержался в конце обоза, следя, как воины вытаскивают съехавший с обочины и застрявший воз с разнообразной мебелью. Когда вернулся в голову кавалькады, увидел, как Ренье хлещет плеткой посланника. Рикуин еле успел вмешаться, остановив руку Ренье.
– Опомнитесь, мессир! Этот человек всего лишь посыльный, и не его вина, что Карл оказался таким дураком.
Эврара разобрало любопытство. Когда вновь тронулись в путь, пристроился сразу за лошадьми герцога и Рикуина, слышал каждое слово. Оказалось, Ренье разозлило, что Карл вместо ожидаемого извинения лишь напомнил о присяге, давая понять, что отныне Длинная Шея все же является его вассалом, а значит, власть Каролинга распространяется на все земли Лотарингии.
– По-своему он прав, – спокойно ответил Рикуин. – Теперь вы связаны с ним, и, может, это даже хорошо, ибо германские Конраддины не посмеют открыто домогаться Лотарингии, не рискуя ввязаться в войну с западными франками. Ведь ко всему прочему Карл Простоватый – последний правящий Каролинг, а власть этого рода священна. Поэтому, если Карл возжелает посетить наши земли, вы обязаны будете его принимать как сюзерена и ни словом не должны обмолвиться о нанесенной вам обиде.
– Все демоны ада! – вскричал Ренье и так дернул повод коня, что тот взвился на дыбы. – И самое противное, Рикуин, – добавил он, уже справившись с лошадью, – что в этом послании Карл величает меня родичем. А сие означает, что этот мужелюбивый лицемер все же теперь признает, что я стал супругом его племянницы. Каков пес! При всех он ее и знать не желает, а в письме уже готов раскаиваться.
– Но ведь это же превосходно! – рассмеялся граф Верденский. – Ибо свидетельствует о том, насколько вы сблизились теперь с Простоватым. И вам бы не следовало отсылать госпожу Эмму, ибо, случись что, Карл вменит это вам в вину, а вам, что бы вы ни чувствовали к Простоватому, стоит держаться его руки хотя бы ради того, чтобы не оказаться меж двух огней – франками и германцами. А война с двух сторон вам невыгодна, да и мне, и всем лотарингцам тоже, ибо тогда, может статься, мы потеряем свою независимость. Понятно, вы присягнули Карлу. Но сей ничтожный правитель даже в своих землях не обладает реальной властью. В то время как германцы…
– Проклятье! Неужели ты, Рикуин, полагаешь, что я должен так дрожать перед этими могущественными франками, что смогу терпеть подле себя женщину, чье прошлое может опорочить меня?!
Эврар невольно затаил дыхание. Он понял, что сейчас решается судьба Птички. И с невольной надеждой ждал, что сейчас скажет этот славный парень – Рикуин Верденский.
– Вам действительно не следует сейчас приближать ее к себе. Хотя бы для того, чтобы Гизельберт не узнал о ее прошлом и не воспользовался этим. Но со временем… Лотарингия ведь так далеко от Нормандии. Никто может и не узнать, что Эмма Робертин и есть та Эмма из Байе, которая родила Роллону бастарда. Но на случай, если Карл или герцог Роберт захотят поинтересоваться своей племянницей – она должна вновь явиться как ваша супруга. Должна… Я говорю об этом, ибо знаю, какие поручения вы обычно даете этому греку.
– К тому же ею может интересоваться и Роллон, – неожиданно подал голос Эврар. – Говорят, он голову терял от рыжей.
Ренье резко оглянулся.
– Подслушиваешь, Меченый?
– Слышу, – сухо обронил мелит. – И скажу, что и нового герцога Нормандского нельзя сбрасывать со счетов. Ведь его наследник Гийом все же от нее.
Он не жалел, что вмешался. Знал, что Ренье затаил злобу против норманна еще с тех пор, как последний держал его господина в плену. И понимал, что Гизелла хоть и жена, но не соперница Эмме. Рано или поздно Роллон поинтересуется своей прежней возлюбленной. И не местью ли для Ренье будет показать, что отныне он – полноправный хозяин красавицы с рыжими волосами.
Ренье ничего не ответил. Молчал весь остаток пути. И лишь когда они сделали очередную остановку, неожиданно позвал к себе Эврара.
– Доверь свои полномочия кому-нибудь, а сам возвращайся в Реймс. Застанешь Леонтия – хорошо. Нет – ищи. Я сказал, что он может распорядиться Эммой по своему усмотрению. Не наделал бы глупостей! Надеюсь, что он все же сообразит, что Эмма как-никак моя жена.
«Сообразит – как же! – думал мелит, седлая коня. – Как бы этот изверг не сожрал ее живьем».
Он мчался, сам удивляясь своему стремлению защитить девушку от жестокого нотария. Обычно обоз идет медленно, и путь, что они проделали за двое суток, Эврар одолел едва ли не за ночь. Под ним был хороший конь – Эврар вообще выбирал лишь отборных лошадей, но мелит не желал его загонять и в Реймсе дал ему передышку, пока наводил справки о Леонтии и герцогине. Узнал лишь, что грек с Эммой покинули город на следующее утро после них и вроде бы двинулись по той же дороге.
Эврар накормил коня, накупил провианта в дорогу и выехал следом. Теперь он не мог нестись как раньше. Приходилось задерживаться у каждой сторожевой вышки, у каждого постоялого двора, благо их было много у большого тракта из Реймса в Лотарингию. Столь хорошо сохранившихся дорог было мало, люди жались к ним. Уже никто не помнил римлян, уложивших через болота и луга эти плиты. Люди считали, что это дело рук подземных гномов. Или еще рассказывали, что дорогу проложила легендарная колдунья – королева Брунгильда.
Эврар скоро напал на след. Красавицу в лисьем плаще и охранников во главе с иноземцем здесь видели. Эврар даже узнал в монастыре, где они делали остановку, что сопровождающие были неизменно учтивы с дамой. Эврар было успокоился. Может, все и обойдется и он настигнет их, а Эмма не пострадает. Однако вскоре след потерялся, и Эврар лишь к ночи вновь напал на него, когда понял, что они свернули с дороги и движутся на северо-восток по пустынным, малообжитым местам.
Переночевав в крестьянской хижине, он утром возобновил поиски. Впереди была река Эна, и здесь Эврару повезло. Паромщик помнил тех, о ком спрашивал Эврар. Но мелиту стало не по себе. Куда вез Птичку грек? В глушь, в бездорожье Арденн, в необжитые края.
Весь день ушел на поиски. Его конь хорошо отдохнул, бежал легко. Эврар не опасался нападения бродяг. Вид верхового воина с мечом на бедре и заброшенным за спину круглым щитом вряд ли бы прельстил любителей легкой наживы. Хотя местность была безлюдная, неприветливая. Редкие хутора, заброшенные руины крепостей, голые нивы, переходившие в лес. Порой у дороги виднелись обглоданные остовы животных, порой – скелеты людей. Сыро, холодно, дорога – месиво из талого снега, опавших листьев и грязи. Иногда встречался старый идол, еще с языческих времен – грубый, с выпуклыми глазами и прилепленными к животу руками. В такой глуши, видимо, было еще мало монастырей, раз святые отцы не разбили их на куски, не повалили. Эврар суеверно косился на них. Перед иными клал кусок лепешки – подношение. Никто не знает, какая сила еще осталась у этих старых богов, и кто знает, если быть к ним почтительным, то, может, они помогут ему.
Весь день ушел на поиски. Его герцог совершил глупость, доверив Эмму нотарию. Бог весть что у того на уме, раз он завез жену Ренье в такую глушь. И Эврар метался по талому снегу, пока к ночи не подморозило. Жилья нигде не было, и ему пришлось заночевать под навесом скал, прямо на земле. Спал он плохо, конь его беспокоился, чуя волков. Эврар несколько раз за ночь вставал, разводил посильнее огонь. Его господин опять поручил ему сложное задание и ждет, что Эврар справится с ним, хотя другой бы уже давно спасовал и вернулся, махнув на все рукой и сообщив, что потерял след в глуши. Но Эврара почему-то не на шутку тревожила судьба Эммы, он не желал сдаваться, не попытав удачу еще раз.
И его усердие было вознаграждено, когда утром он неожиданно набрел на следы в долине. По следам определил, что ехало как раз столько человек, сколько ему нужно. И лошадиный помет совсем свежий, лишь слегка тронут инеем. Птицы еще не расклевали его. Значит, ехали здесь не далее как в прошлый вечер.
Вскоре он почуял запах дыма и, обогнув холм, заметил строение впереди. Сквозь поваливший снег увидел людей у забора, довольно хмыкнул, узнав издали яркую хламиду грека.
Леонтий сумрачно глядел на приближающегося мелита.
– Тебя словно сам нечистый выпустил из сугроба, Эврар.
Тот огляделся. На цепи заливалась лаем собака. Трое или четверо людей Леонтия заговорщицки переглядывались с Леонтием, были напряжены.
Эврар нахмурился, невольно положил руку на рукоять меча.
– Где рыжая, Леонтий?
– Тебе-то что за дело до нее, Меченый?
Леонтий держался дерзко, но явно нервничал. Перекинулся быстрым взглядом с сопровождавшими.
Эврар покусывал ус.
– Меня послал за ней Длинная Шея.
– Что?! – Леонтий явно оторопел. Потом рассмеялся. – Ты шутишь. Его светлость отдал рыжую в полное мое распоряжение.
– Он передумал.
Грек по-прежнему переглядывался со своими людьми. Из дому вышли двое крестьян – хозяин с женой. С опаской следили за происходящим.
– Где Эмма, Леонтий? – Эврар спросил спокойно, но весь его вид излучал угрозу.
– Почему я должен тебе верить, Меченый?
– Пропади ты пропадом, еретик! – рассердился Эврар и сам был недоволен, что так скоро вышел из себя. – Клянусь Светлым Дубом! Неужели ты думаешь, что я по доброй воле разыскивал вас? Мне был дан приказ.
– А, верный пес, – засмеялся Леонтий. – Так ты был готов и голову сложить, разыскивая в чаще эту шлюху, лишь потому, что нашему сеньору взбрела прихоть вновь примерить ей венец Каролингов?
Эврар медленно слез с коня. Рука по-прежнему лежала на рукояти меча. Краем глаза мелит следил за переглядывавшимися людьми грека.
– Она – жена нашего господина, – медленно, но уже с явной угрозой проговорил Эврар.
Щеки Леонтия побледнели.
– Герцог – что…
– Где она?! Отвечай!
Леонтий облокотился спиной о частокол. Он уже взял себя в руки. Смотрел на мелита с наглой улыбкой.
– Не знаю.
– Как? Ты ведь охранял ее? Где она?
– Сбежала. – Леонтий хохотнул. Сделал широкий жест, указывая на окружающие их покрытые лесом горы. – Ищи.
Эврару не терпелось расспросить его, что побудило девушку к бегству. Но он сам начинал догадываться.
– Учти, если ты поступил с ней дурно… Я сам разделаюсь с тобой.
– Это тоже приказал тебе герцог?
Леонтий улыбался, но явно нервничал. И в то же время был нахален. С ним его люди. А Эврар один. И все же Леонтий знал, на что способен такой воин, как Меченый. Он хоть и не молод, но сноровка не изменила ему с годами.
Но Эврар не спешил ввязываться в драку. Рыжая девка могла сбежать и по собственной глупости.
– Когда она исчезла?
Леонтий не отвечал. Эврар увидел, как к дому подъехал еще один из людей нотария. Видимо, один из тех, кто разыскивал беглянку и не нашел. Это было видно по его удрученному виду. Сейчас он сидел в седле, переводя взгляд с Леонтия на мелита.
Леонтий словно перевел дух.
– Видишь, Эврар. Мои люди ищут ее все утро.
– У тебя плохие ищейки. Неужели так трудно найти беглянку по следу? Ладно, я разыщу ее сам.
И тут Эврар вдруг заметил, как напрягся Леонтий, глядя на что-то за спиной Эврара. И тот, еще не оглянувшись, услышал какие-то звуки. Медленно повернулся. С противоположного холма приближался воин, везший перекинутую через седло Эмму.
Эврар глядел на него, покусывая ус. Тот подъехал, огляделся несколько растерянно.
– Она далеко ушла, господин. За самые скалы.
Он обращался к Леонтию, а на лице грека явственно проступала досада. Эврар понял: Лео был сердит на солдата за то, что тот не сообразил укрыться в зарослях, увидев Эврара.
И в этот миг Эмма зашевелилась, подняла голову.
– Меченый…
У мелита перехватило дыхание, когда он увидел ее распухшее от побоев лицо. Она сползла с лошади, сделала шаг, другой. Осела на снег. У Эврара вдруг защемило сердце, когда он увидел, с какой мольбой женщина протянула ему руки. Потом глаза ее расширились. Но Эврар уже чутьем опытного воина уловил опасность. Отпрыгнул в сторону, на ходу выхватив меч. И тут же с разворота успел поймать на клинок лезвие нападающего воина. Ногой отпихнул второго.
Они напали на него все сразу, подчиняясь незаметно поданному греком сигналу. Эврар мигом понял это. Не было времени даже вытащить из-за спины щит. Пришлось уворачиваться, отбиваться сразу от нескольких. Быстро отметил, что люди Леонтия не отличаются сообразительностью – они не окружили его, а нападали с одной стороны, по сути, мешая друг другу. Эврар воспользовался этим. Дал подсечку одному так, что тот упал под ноги второму, и, когда тот оступился, Эврар успел что есть силы полоснуть его – прямо по не защищенному кольчугой бедру.
Сил у старого мелита было много. Поверженный вопил не своим голосом, хватаясь за обрубок ноги. Но Эврару уже было не до него. Перескочив через поверженного, он оказался у сложенной у забора поленницы, обеспечив себе тыл. Мигом стряхнул в руку щит. И как раз вовремя, чтобы поймать пущенную кем-то обоюдоострую секиру.
Тотчас же вновь пришлось отбиваться сразу от троих. Двое с мечами, третий – с утыканной шипами палицей. Эврар пожалел, что был лишь в легком доспехе – меховой куртке, поверх которой – безрукавка, обшитая бляхами. Вместо шлема – кожаная толстая шапка. Такая не спасет, если этот размахивающий палицей огладит его по голове. А он так и норовит раскроить ему череп. Руку высоко поднял. Меченый успел этим воспользоваться и молниеносным жестом глубоко вонзил лезвие в подмышку. Слишком глубоко: меч застрял в теле, и оно всей тяжестью повисло на руке Эврара. Миг был опасный – Эврару могли отрубить руку. Оба противника с каким-то диким азартом сделали режущий удар. Эврар успел прикрыться щитом, но двойной удар оказался настолько сильным, что болью отозвался во всей руке до плеча.
Эврар всю жизнь провел в боях. Все в нем было готово и приспособлено к войне: округлый щит окован железом, заточенным по краям как бритва. И когда он оттолкнул нападавших, то успел краем горизонтально повернутого щита резануть ближайшего по лицу, по глазам. И когда тот, охнув, пошатнулся, оттолкнул его плечом. Тут как раз Эврар успел выдернуть меч из тела павшего, и освобожденное лезвие тут же вошло в грудь третьего противника.
У Эврара не было даже минуты передохнуть. Привезший Эмму воин несся с занесенным копьем. Мелит со всех ног кинулся вдоль поленницы, но всадник скоро настиг его. Эврар еле успел развернуться, сделать широкий взмах мечом. Конь шарахнулся в сторону, но Эврар оскользнулся на снегу. Упал на спину. Всадник бил с размаху, и лишь чудом Эврар успел откатиться. Древко копья вонзилось рядом глубоко в снег. И тут Эврар, отбросив меч и щит, схватился за него, рванул, напрягая руки. Всадник, не ожидавший этого, стал сползать на бок лошади, а Эврар, изогнувшись, обеими ногами ударил лошадь в морду, да так, что она с испуганным ржанием шарахнулась в сторону, а всадник от рывка свалился в снег. И тотчас Эврар оказался сверху, выхватил из-за пояса кинжал и вогнал по рукоять в горло противника.
Он задыхался, но времени передохнуть не было. Вскочил, подняв лежащее рядом копье. Удар палицы нового противника пришелся на подставленное поперечное копье, которое мелит успел перехватить обеими руками. Ясеневое древко выдержало, и тотчас Эврар резко ударил нападавшего одним концом по голове. На противнике был шлем, и удар не причинил ему вреда, лишь отбросил в сторону, но так, что тот, не устояв, скатился по склону. Правда, он быстро встал, однако нападать не спешил: тяжело дыша, нерешительно глядел на страшного воина наверху. На его глазах этот человек со шрамом уложил пятерых его товарищей, и последний из людей Лео не спешил расставаться с жизнью.
И тут на Эврара напал новый враг.
Поняв, что мелит побеждает, грек велел хозяину спустить на него пса. Лохматый зверь, лишь немногим меньше волка, бурым шаром налетел на мелита сзади, и тому пришлось вовсю отбиваться копьем. Ему все же удалось проткнуть животное острием, но за это время нерешительный воин уже собрался с духом и почти добрался по склону до Эврара. Сбросив с копья собаку, мелит приготовился к нападению, когда сзади неслышно подкрался грек и накинул на шею Эврара удавку. Управлялся он ею мастерски, и Эврар хрипел, пытаясь оторвать от горла тонкий ремешок.
Леонтий оказался силен, и Эврар сквозь поплывшие в глазах круги увидел, что оставшийся воин уже занес палицу. Тогда он рванулся и, оторвав ноги, изо всей силы ударил воина ногами в живот. Тот опять скатился по склону. Но Эврар упал, и Леонтий под его тяжестью тоже осел на колени, но рук не ослабил, и Эврар, задыхаясь, начал терять сознание…
Потом глотнул воздух, легко сорвал с шеи ремешок. Все еще сквозь красный туман видел лежащего рядом Леонтия, из-под вьющихся волос которого по лицу текли темные струйки крови. Оглянулся. Эмма, пошатываясь, стояла рядом, сжимая в руках вытащенный из поленницы брусок. Все еще задыхаясь, Эврар кивнул ей. Но тут же стал подниматься, шаря по снегу в поисках оружия. Он не забыл о воине внизу. Но едва он привстал, как тот уже отступил. Эврар наконец поднял меч. Если тот нападет… Эврар весь дрожал от напряжения и слабости, вызванной удушьем. Руки не поднять, меч, казалось, весил несколько пудов.
Но тут последний из людей Лео, не выдержав, повернулся, побежал, зарываясь по колено в снег. Поймал за уздечку отбежавшую лошадь и, рывком вскочив в седло, погнал ее прочь.
Эврар перевел дыхание. Огляделся. Шесть распростертых на снегу тел. И собака. Хозяева забились под овин и глядели на мелита с ужасом. Тот, которому он отрубил ногу, уже затих в луже крови. Ослепленный ползал на четвереньках, завывая. Эврар по-своему пожалел его. Подошел, хотя тот пытался отползти, и, резко подняв меч, опустил. Обезглавленное тело несколько раз дернулось, голова откатилась прочь, разбрызгивая кровь.
Хозяева, решив, что этот ужасный воин теперь доберется и до них, с криками кинулись прочь. Эврар оглянулся на Эмму. Она все еще стояла у поленницы, сжимая в руке полено. Покачивалась. Эврар тоже был страшно утомлен. Грудь его вздымалась, как кузнечные мехи. С трудом нагнулся, вгоняя в снег меч, чтобы очистить. Другой рукой зачерпнул снег, жадно ел. Опять оглянулся на Эмму. Она медленно осела, потом легла на снег.
Он больше не глядел на нее. Пошел собирать разбежавшихся лошадей, завел их под навес и привязал. Оглаживал возбужденных запахом крови коней.
– Эй! – крикнул Эмме. Крикнул хрипло. Его горло все еще болело после удавки Леонтия.
Крикнуть второй раз не получилось. Просто пошел к ней. Она лежала, глядя перед собой. Глаза, оплывшие от побоев, как щелочки. Губы распухли, платье все изорвано и в крови. Эврар заскрипел зубами. Что этот зверь сделал с ней? Как посмел?
– Ну же, вставай. У нас была славная битва.
«Она ведь все-таки помогла мне».
Он тряхнул ее, поднял. Она шла на подгибающихся ногах к дому. У порога, прислонившись к Эврару, замерла.
– Я… Я убила его? – прошептала Эмма разбитыми губами.
– Убила, убила. Идем, нам надо передохнуть.

Глава 4

То, что Леонтий остался жив, Эврар заметил лишь ближе к вечеру. Просто не обнаружил его тела там, где оно лежало, а потом и не досчитался в конюшне одной из лошадей. Проклятье! Осталось надеяться, что этот гад замерзнет в лесу. По крайней мере после того, что он сделал с Эммой и о чем узнал Эврар, он больше не посмеет явиться ко двору Длинной Шеи.
Эмма бредила. Эврар не знал, что с ней делать. Когда увидел хозяев у леса, махал им, чтобы пришли, помогли больной. Но те, едва он появлялся, спешили укрыться за деревьями.
Эврар не знал, как быть с Птичкой. Сидел просто у огня, опершись о рукоять меча. Если она умрет, у него будет только меньше хлопот, но с чего бы ей умирать – молодой здоровой женщине?
Он оказался прав. Она постепенно стала выздоравливать. С Эвраром почти не разговаривала, но он, сам по природе не склонный к словесным излияниям, не страдал от этого. Крестьяне постепенно перестали его бояться, вернулись. Хозяйка стала ухаживать за больной.
Эврар размышлял об Эмме. Да, она жена его господина, но брошенная жена. Ренье велел ему уберечь ее от Леонтия, но не сделал никаких указов, как поступить с ней в дальнейшем. Опять привезти ее к герцогу? Эврар скорее чувствовал, чем понимал, что это будет ошибкой. Но тогда как быть? В один миг, глядя на дремавшую на лежанке Эмму, он решил просто встать и уйти. Уехать. Оставить ее здесь, а самому вернуться к Ренье. Сообщит, что и как, и выслушает дальнейшие распоряжения. Но не будет ли это ошибкой? Ведь что станется с девушкой в этой забытой богом дыре? Умрет ли она, будет жить здесь, пока хозяева ее не выставят, или сама побредет куда глаза глядят? Она может вновь затеряться, а Эврар не знал – этого ли хотел его герцог. Наверное, нет, раз послал за ней.
Временами срывался снег, но особого мороза не было. Эврар, чтобы отвлечься от раздумий, порой охотился. С хозяевами почти не разговаривал, пока однажды не обратил внимание, как крестьянин вывел оставшихся лошадей к водопою. Трепал их по холкам, улыбался. Кони были хорошие, особенно жеребец самого Леонтия – белый иноходец с мохнатыми бабками, густой сероватой гривой и темными пятнами яблок на крупе. Такой конь стоит не меньше семи солидов, да и остальные тоже не меньше пяти-шести. Правда, здесь три кобылы, а они в цене дешевле, но все равно для хозяина кони – это целое богатство. Небось мурлычет от удовольствия, предвкушая, как весной погонит их на ярмарку.
Но Эврар смотрел на это иначе.
– Пегая кобыла, так и быть, твоя. На остальных и не зарься.
Больше он не разговаривал, пошел в дом. Увидел, что хозяйка подвешивает над огнем полный снега котелок, а Эмма помогает ей. Ишь, уже оправилась, хотя вокруг глаз еще остались темные следы от побоев. Свое платье, превратившееся после истории с греком в лохмотья, сменила на дерюжную тунику, какую выделила ей хозяйка. Но даже в этом крестьянском одеянии она выглядит как принцесса. И откуда в ней столько достоинства и грации? Сразу видна порода.
Почувствовав взгляд мелита, Эмма обернулась. Перебросила на спину косу.
– Вот что, – начал Эврар. – Завтра мы поедем.
Она лишь кивнула.
Они покинули домик в долине, едва рассвело. Эврар ехал впереди на своем караковом жеребце, следом на веревке вел пятерых лошадей. Эмма на белом иноходце Леонтия замыкала шествие. Мерная поступь иноходца всегда удобнее для женщины. Эврар заботливо ощупал подпруги и пряжки на седле, прежде чем усадить Эмму. Когда стал укутывать ее колени полами рыжего плаща, она резко отвела его руки, взглянула с тревогой. Он отвернулся, отошел. Понял, что после Леонтия Эмма не выносит мужского прикосновения, но объяснять, что для него она прежде всего супруга Длинной Шеи, не стал. Странно, но вся красота Эммы была для него чем-то вроде дорогого венца на челе его господина. Глазам глядеть приятно, но примерять не приходит в голову даже в мечтах.
В дороге они не разговаривали. Эврар старался держаться по солнцу. Местность была незнакомая, но хозяева сказали, что, если они станут двигаться все время на восток, к вечеру выйдут к селению смолокуров. До этого жилья не предвиделось. Арденны – дикий край. Человека здесь можно встретить куда реже, чем зверя. И хотя Эврар немало в свое время изъездил по лесам Арденн и знал их неплохо, он не был уверен, что они доберутся до указанного места.
Эмма ни о чем не спрашивала мелита. Ею владело странное безразличие ко всему. Она почти не управляла конем, и он машинально двигался по проложенной идущими впереди лошадьми колее. День был ясный, светлый от солнца и снега. Лес казался громадным, но тихим, и это успокаивало. Эмма порой даже подремывала в седле. Когда открывала глаза – опять лес, густой и дикий, огромные стволы, заросли кустарника, подступающие вплотную, – тут не проедешь иначе как гуськом. Тишина, нарушаемая лишь голосом чащобы – рыком тура или медведя, хриплым лаем рысей, писком птиц, трескотом сорок. Такая глушь зачаровывала и пугала. Но от того, что рядом был Эврар, Эмма не боялась ничего. Странно. Раньше мелит предавал ее, теперь спас. Она подсознательно чувствовала, что это лишь потому, что она стала женой Ренье. Сама она мало что значила для Эврара, но сейчас Эмму это устраивало и было даже приятно. Быть ничем, исчезнуть, спрятаться, не раниться больше о жизнь – как раз то, чего она теперь желала более всего.
Путь был трудным. Местами они перебирались через покрытые сверкающим льдом скалистые склоны, часто увязали в сугробах. Эврару понравилось, что Эмма ни разу не пожаловалась на дорогу, а порой даже помогала управляться с лошадьми. Они по-прежнему не разговаривали, даже когда перекусывали на коротких привалах.
День понемногу угасал. Стали падать первые снежинки, перешедшие в крупный снегопад. Эврар уже было решил, что придется заночевать в лесу, когда вдруг потянуло дымом, и в лощине, под скалой, он заметил селение. Слава богу, они приехали. Здесь можно нанять проводника. Иначе они вечность будут блуждать в бескрайнем Арденнском лесу.
И опять, когда он поддержал слезавшую с коня Эмму, она шарахнулась от него. Почему-то Эврара вдруг обуяла злость против Леонтия. Что он с ней сделал! И тут он удивился – понял, что у него болит душа за Птичку. Но она ведь дочь Эда, которого он ненавидел! Ненавидел ли? Все это было так давно. А Эмма… сегодня… и она жена герцога Ренье.
Когда она заснула в дымной хижине, Эврар встал и подсел рядом. В домике было душно. Воняло навозом. Огонь стелился по низу и чадил. А Эмма, спавшая на земляной завалинке, была как звезда, бог весть каким чудом угодившая в эту грязь. Немудрено, что жители этой деревни глазели на нее как на чудо.
Эврар подергал ус. Глядел на Эмму. Черт, какая девка! Волосы – настоящая грива, губы после целого дня на холоде алели как ягоды, брови – как мех соболя. А кожа, несмотря на чуть желтеющие пятна синяков на скулах, была такая нежная и чистая, что казалась прозрачной шелковой вуалью. Бедная девочка! Ее красота, как богатая усадьба, манит злодеев всех мастей. Была бы она дурнушкой – ей бы жилось легче.
И опять, едва забрезжил рассвет, они тронулись в путь. Эврар нанял проводника, и теперь тот шагал впереди, утопая едва не по пояс в снегу, но сесть верхом испуганно отказался. Дикий человек леса – лошади страшили его. И он шел и шел вперед, закутанный в шкуры, с капюшоном из рысьей головы с забавно торчащими по бокам ушами с кисточками. К досаде Эврара, проводник оказался на редкость болтливым. А когда понял, что его спутники не расположены к разговору, принялся петь. Обо всем, что попадалось на глаза – о склоне, покрытом плющом; поваленной ели; мелькнувшей в зарослях лисе; роднике, бившем из-под снега. Эврара этот болтун невыносимо утомлял, и он дважды прикрикнул на проводника, но, помолчав немного, тот начинал снова петь. Один раз Эврар оглянулся и заметил, что Эмма улыбается дикой песне проводника. Ну и дела! Ее еще что-то может веселить. Хотя он уже понял – хоть с виду она и пичуга, но душа у нее как стальной клинок. Эта еще поборется с жизнью. Эврар был почти готов сердиться на себя, но не мог не отметить – Эмма нравилась ему гораздо больше, чем ему хотелось.
Эмма же почти не думала об Эвраре. Она глядела на лес. Он казался нескончаемым. Пошел густой ельник. Снега тут намело меньше, ехать было легче, и морозный воздух смешивался со свежим ароматом хвои. И все же здесь, даже в полдень, царил полумрак, и казалось, что они погрузились на дно зеленой пучины. Ветви елей почти смыкались над головой, это был какой-то зелено-белый лабиринт, и Эмма удивлялась, каким чутьем, по каким приметам дикий человек с рысьими ушами угадывал дорогу. Но он все шел и шел, не чувствуя усталости. А к ночи, когда они делали привал прямо меж стволами древних пихт, помогал Эврару расчищать снег, разводил костер. Эмма засыпала на сваленных в кучу хвойных ветках. Мороз был несильный, ветра не было, и все же она порой просыпалась от холода. Замечала, что Эврар с проводником дежурят по очереди у костра.
Казалось, дороге и лесу не будет конца, но тяготы пути отвлекали. От усталости душа Эммы словно онемела. Тело ее как бы парило, будто и не весило ничего, и одновременно тихо ныло. Ей казалось, что уже никогда не случится отдохнуть, помыться, согреться в тепле. Лес, всегда лес. Он измучил ее и нравился ей.
На шестой день пути погода стала портиться: небо заволокло тучами, подул сильный ветер, который был ощутим даже в низкой лощине, куда они спустились. А вверху ветер выл и стонал, раскачивая огромные ели.
В низине оказалось небольшое замерзшее озеро с засохшей осокой по краям. Эврар спешился, разбил лед и стал пить, потом напоил лошадей. Проводник, сидя на корточках, наблюдал за ним.
– Мы хорошо шли, господин. Покинутый форт, о котором вы говорили, вон за той горой. Если ветер вас не пугает, к ночи будем…
Он не договорил и, раскинув руки, откинулся на спину. Эмма охнула, увидев, как из его проломленного темени полилась кровь. Рядом лежал камень. Такие пускают из пращи. Эврар резко вскочил:
– Эмма, немедленно спрячься за лошадьми!
А сам он, легко заскользив по льду, перебрался на другой берег и, на ходу выхватывая меч, кинулся в заросли. Лошади, почуяв запах крови, заволновались, и Эмме пришлось успокаивать их. Она и не успела испугаться как следует, когда увидела возвращающегося мелита, вытирающего клинок полой плаща.
– Это те, что прячутся в Арденнах, люди вне закона. Они опасны, когда выходят из лесу, но не когда убивают вот так – исподтишка, с этими легко справиться.
Эмма вдруг подумала, что, независимо от того, нравится ей Эврар или нет, она его уважает. По сути, это второй человек в ее жизни, с которым она чувствует себя такой защищенной. Вслух же она лишь сказала, что надо похоронить убитого.
– Пустое, – надевая рукавицу, буркнул мелит. – Слышишь, – он кивнул в сторону поднимавшегося по склону леса, откуда долетал волчий вой. – О мертвом будет кому позаботиться.
Эврар нервничал, даже пока Эмма читала над беднягой-проводником отходную молитву.
– Скорее, скорее. Надо успеть укрыться в форте до ночи, – говорил он с явным раздражением.
Поднялся ветер, закружил серо-бурую пыль. Эврар грубо подхватил Эмму и просто-таки воткнул ее в седло. Им предстоял еще долгий путь, и надо было спешить. Погода ухудшалась, небо низко нависло над головой. По бокам поднимались отвесные скалы, на которых колыхались под ветром огромные темные ели. Ветер, проносясь по вершинам гор, ледяным сквозняком врывался в узкие ущелья.
Эврар шел впереди, увлекая под уздцы лошадей. Эмма сидела, съежившись от холода, сцепив зубы от усталости, с онемевшими от холода и усталости мышцами. Капюшон она надвинула так, чтобы можно было видеть круп последней лошади. И зачем только Эврар тащит их с собой? Эмма вспомнила, как Эврар убивал жеребят в конюшнях Ролло. Но она заставила себя не вспоминать прошлое и свою былую неприязнь к Меченому. Вслушивалась в снежные вихри, наполняющие лес резким басистым гулом. Непогода казалась еще страшней от того, что сумерки быстро сгущались.
Эврар торопился. Если они успеют укрыться до темноты в развалинах форта, то смогут спокойно переночевать. Хорошо, что этот бедняга успел перед смертью указать им направление. А иначе… Он на миг остановился. Сквозь завывание ветра явственно долетал вой волков. Эврар поднял голову и напряженно вслушивался, не повторится ли этот жуткий, тягучий звук. Долго ждать не пришлось. Вой, потом еще. Значит – волки, много волков, стая.
Несмотря на метель, ему было жарко от барахтанья в снегу. Но сейчас его прошиб озноб. Он хорошо знал, как опасны волки в глухих чащобах Арденн. Но пока волки были далеко, путникам следует поторопиться. Он взобрался на лошадь и продолжил путь, тянул на веревке усталых, взволнованных близким присутствием хищников лошадей. На Эмму почти не оглядывался. Эта выкарабкается. И он ехал и ехал вперед, ничего не видя, кроме снежной круговерти. Проводник сказал, что форт за горой. Старый римский форт, вернее, то, что от него осталось. Но там они могут укрыться. От непогоды, холода и волков. А дальше он уже знает дорогу.
Они успели. Уже почти стемнело, когда перед ними наконец возникла черная масса. Руины каменной стены, завалы камней и большая круглая башня. Эврар первый въехал в проем, где в стене ранее были ворота. Оглянулся на Эмму. Она была вся засыпана снегом. Въехав за стену, тяжело слезла с лошади. Прямо за ней, меж груд камней входа, мелит заметил темный силуэт зверя.
– Эмма!..
Он кинулся к ней столь стремительно, что зверь отпрянул. Но лошади, почувствовав хищника, заметались, заржали. Эврар с девушкой повисли на удилах, сдерживая их. Но тут повод последней лопнул, и она с диким ржанием понеслась прочь. Тени волков метнулись за ней.
Эврар выругался. Пропадет животина. Он снял с седла секиру.
– Вот что, зайди в башню и коней заведи. А я сейчас приду.
– Куда ты? Тебе все равно ее не спасти.
– Дура! Что я, и сам не понимаю, но нам нужен огонь, а значит, дрова?
– Эврар! – крикнула Эмма вслед уходившему мелиту. – Эврар, будь осторожен!
Он даже не оглянулся.
Эмма, увлекая коней, прошла под низкую арку. Окон здесь не было, было темно и зябко. В нос ударил сырой запах камней, плесени и грязи. Но лошади под прикрытием стен стали спокойными, чуть пофыркивали, осторожно ступая по гулким камням старого пола. Башня оказалась довольно просторной. Эмма прошла на ощупь вперед, но, споткнувшись о камень, упала. Потом придавила этим камнем поводья животных. Присела на корточках, сжавшись.
Эврар, казалось, не возвращался целую вечность. Потом его силуэт с охапкой дров возник в проеме. Он велел ей развести костер, а сам вновь шагнул к выходу.
– Нужны еще дрова.
Эмма не остановила его. Все равно не послушает. Но в одиночестве ее опять обуял страх. Эврар раньше всегда бросал ее. И когда они вместе бежали от норманнов в Гиларии, и когда он пытался увезти ее из Руана. Но сейчас ему некуда идти: он сам взвалил на себя ответственность за Эмму.
Эмма долго возилась, высекая огонь. Трут отсырел и замерз, и ей долго пришлось тереть его, пока, наконец, не вспыхнуло пламя. Но дрова были влажные от снега, разгорались плохо, давая больше дыма, чем огня. Эмма стояла на коленях перед грудой еловых лап, раздувая маленькие язычки, робко вспыхивающие на влажной хвое. Порой поднималась, глядя в арку башни, за которой серела снежная ночь. Почему мелита так долго нет? Она невольно вслушивалась в завывание ветра, с леденеющим сердцем боялась услышать шум схватки и человеческий крик.
Когда Меченый наконец появился, она едва не набросилась на него.
– Не смей больше уходить! Ты что, не понимаешь, чем это тебе грозит? Ты воин, конечно, но они – волки, и их много.
Эврар как-то странно поглядел на нее. Снег сосульками свисал с его усов, бровей, опушки шапки.
– Ты так волновалась за меня?
Он свалил ветки у входа. Стал ворчать, что огонь надо было развести ближе к проему, тогда бы дым выходил наружу. Но когда увидел, что Эмма растирает влажные спины лошадей и задает им овса, даже улыбнулся.
– Кто научил тебя возиться с животными? Ты ведь была почти королевой.
По сути, он первый раз заговорил с ней. И Эмма с охотой поддержала разговор. Долгое молчание и непрестанные мысли о своих бедах уже стали разъедать ее душу. Хотелось отвлечься. И она стала рассказывать о норманнских лошадях, о том, как училась ездить верхом и сама ухаживать за ними. Имени Ролло она старательно избегала. Но каждое ее слово косвенно служило невольной похвалой ему. Даже ее восторженные рассказы о разводимой в Нормандии новой породе лошадей – сильной, рослой и красивой, являлись повествованием о его работе. А когда Эврар вдруг упомянул имя Роллона в связи с похищением его коня, она вздрогнула. Эврар заметил это, когда подавал ей металлическую чашу с нагретой водой из талого снега. Отвел глаза, вслушиваясь в завывание ветра за башней. Его порывы заносили снег под арку, который тут же таял у огня, растекаясь лужей. Пламя металось, трещали еловые сучья. Эврар вытер тыльной стороной руки слезящиеся от дыма глаза.
Тут Эмма резко сказала:
– Твоему вороному прекрасно живется в конюшнях Ролло. Любимый конь герцога Нормандского! Ты должен быть польщен, мелит, ты, который так почитает сильных мира сего.
Он понял, что она намекает на его привязанность к Ренье Длинной Шее, и удивился, что такого предосудительного она в этом нашла, – человек должен же быть кому-нибудь предан.
– Ренье Лотарингский – мой господин и благодетель. Не гляди, что я брожу по земле один, без свиты. В Лотарингии я знатный сеньор, у меня есть земли, мансы, крепостные. У меня богатые виноградники в долине Мозеле, каменоломни в Вогезах, я светский аббат двух монастырей, владелец каменоломни, пашни. Есть и богатые виллы, не хуже, чем у иных князей во Франкии – в Аахене, Трире, Маастрихте.
Он осекся, поняв, что Эмму может удивить, откуда у него взялось такое богатство. Она ведь не знает, что он вот уже около двадцати лет служит Ренье, еще с тех пор, как Длинная Шея только начал возвышаться. Для нее же он простой наемник, который кому только не служил за плату – Фульку Анжуйскому, Роберту Нейстрийскому… Эврар не хотел, чтобы рыжая его расспрашивала. Иначе ей придет в голову, что он – мастер боя, службой которого может гордиться любой сеньор, по сути, заслужил свое положение, будучи шпионом Ренье. Хотя, возможно, так оно и было… Нет, он отогнал эту мысль. Шпионить и интриговать – удел Леонтия. Он же выполнял те поручения, какие Длинная Шея не мог доверить больше никому.
Они сидели у огня и ели. За световым кругом костра выступала мощная кладка стены. Волки выли в ночи. Лошади взволнованно фыркали, прядали ушами. Их глаза влажно блестели. Потом успокаивались, мирно жевали овес, упрятав морды в мешки с кормом.
– Куда ты меня везешь? – спросила Эмма.
Эврар чуть повел бровью. Про себя отметил, что она в первый раз поинтересовалась своей дальнейшей судьбой. Значит, жизнь снова берет верх в ней. Сильная девочка.
– Здесь, в Арденнах, у меня есть небольшая усадьба и рудник, который дает неплохой доход. Место это глухое, мало кто о нем знает. Но там есть все, чтобы ты могла жить, – кров, слуги, скот, дичь в лесу, мед, сладкое молоко и хороший сыр. Ты поживешь там, пока герцог не даст мне указа относительно тебя.
Эмма вздохнула. Что ж, временный приют. Однако она испытывала облегчение от того, что Меченый не сразу отвезет ее к мужу.
– Ты будешь там госпожой. Пока я не вернусь, – добавил Эврар.
– А за кого ты меня выдашь в своем имении? За супругу Ренье?
Эврар хмыкнул, отгрыз кусок копченой грудинки.
– Эти дикие люди и не знают толком, кто глава в Лотарингии. Для них господин лишь я, ибо все они – мои колоны. Поэтому я лишь скажу, что ты моя… дочь, – добавил он после короткой паузы.
Эмма повернулась к нему. Глядела как-то странно.
– Что? – почему-то растерялся мелит.
– Знаешь, Меченый, – неожиданно потеплевшим голосом сказала Эмма, – я так привыкла, что люди отрекаются от меня. А ты… Тебе ведь ничего от меня не нужно, а ты заботишься обо мне, добр ко мне. Спасибо.
Эврар почувствовал себя смущенным. Заерзал на месте, вытер руки об обтянутые ремнями меховые голенища сапог. Она глядела на него так тепло. В самом деле, ему от этой Птички ничего не нужно, а вот он возится с ней. Но разве она не жена его герцога? Хотя и оставленная на произвол судьбы.
Он встал, взял несколько еловых лап, уложил недалеко, а сверху набросил свою меховую накидку.
– Ложитесь лучше спать.
– А ты? Раньше вы дежурили по очереди с проводником, теперь же ты что, не будешь спать всю ночь?
– Я сказал, ложись! – рявкнул Эврар. Мягкость и забота в ее словах и злили его, и одновременно тешили. И он терялся от этого непривычного сомнения, нервничал.
Эмма послушно повиновалась. Не знала, сколько проспала, когда что-то укололо ее в руку. Вздрогнула и резко села. Горящий кусок ветки вылетел из костра и обжег кожу. Она потерла ранку. Увидела, что мелит заснул сидя, упершись лбом в рукоять меча. Она растормошила его и вынудила занять ее место. Он отказывался, говоря, что ему нужно следить за огнем, дабы шныряющие вокруг башни волки не проникли внутрь. Эмма еле убедила его, что от него сейчас мало проку и она сама подежурит остаток ночи.
– А ты не боишься их? – Он кивнул в сторону темноты за аркой, откуда долетал волчий вой.
– Боюсь. Но как-нибудь справлюсь. Когда-то я даже смогла убить волка-оборотня.
Почему-то он ей сразу поверил. Заснул моментально. А когда очнулся, было уже светло, а Эмма хлопотала у огня, разогревая олений окорок. Эврар подумал, что приятно, когда о тебе кто-то заботится, на кого можно положиться и даже заснуть, отложив меч.
Но весь следующий день он был также молчалив, и они в дороге едва обмолвились несколькими словами. Метель утихла, за ночь намело большие сугробы, и путники продвигались с трудом. И все же Эврар уже хорошо знал места и уверенно двигался вперед, но, как он ни спешил, даже когда стемнело, они все еще находились в дороге. Глупо было делать остановку, когда так близко приют.
Ночь настала тихая, но светлая. Лунный свет блестел на покрывающих склоны снегах.
Они ехали теперь довольно быстро, и пар поднимался от заиндевелых лошадиных тел, а звон металлических уздечек и колец казался удивительно громким. Эмма закуталась в мех до самых глаз. Порой видела, как Меченый делал рукой древний знак, предохраняющий от темных сил, но самой не было страшно. Более того, окружающая ее нетронутая красота этого величественного леса, склоны, лунный свет приводили ее в умиротворенное настроение. В эту лунную ночь весь мир был белым. Горные хребты вздымались, как волны, одни за другими под темным, усыпанным морозными звездами небом. Даже тени, бросаемые на снежные склоны скалами, казались удивительно светлыми и легкими, потому что месяц заливал их столь ярко.
Эврар первый учуял запах дыма. И когда они въехали на гору, то отчетливо увидели поселок внизу, выделявшийся черными изгибами у блестевшего под луной ручья. Более десятка крестьянских домов расположились в долине, из отверстий в крышах поднимались струйки дыма. Эврара, казалось, этот вид привел в хорошее расположение духа. Он спешился, взял под уздцы лошадь Эммы и своего коня и так и спустился по крутому спуску. Он рассказал, что это селение зовется Белый Колодец, и получил Эврар это владение давно, и долго считал его чем-то ненужным, если бы не рудник, который стал приносить ему немалую прибыль.
Эмма была так утомлена, что едва ли прислушивалась к неожиданно многословной речи Эврара. Кое-где спуск, по которому они ехали, столь стремительно уходил вниз, что лошади испуганно ржали, и ей тоже пришлось спешиться и помогать Эврару справляться с ними.
Наконец утомительный путь был окончен. Они въехали в деревню, вмиг огласившуюся многоголосьем собачьего лая. Кое-где мелькнул свет, когда крестьяне, откинув занавешенные шкурами проемы дверей, вглядывались, кто потревожил морозную тишь ночи.
Эврар направил коней в конец деревни, где под скалой виднелось внушительного вида строение. Большой дом под покатой крышей, в торцах которого возвышались две круглые каменные башни. За оградой они были едва не оглушены лаем не менее дюжины огромных цепных псов. Потом показался закутанный в шкуры мужчина с плошкой с огнем в руке, вздрогнул от резкого окрика Эврара и тут же кинулся целовать его ногу в стремени.
В доме было полутемно, пахло торфом, сухим сеном и копченой рыбой, связки которой были развешаны вдоль длинной балки, тянувшейся от стены до стены. Эмма даже удивилась, что хоть что-то разглядела, так как здесь было полутемно, лишь красновато рдели уголья в открытом очаге на возвышении среди обширного помещения да в плошке тлел фитиль, плававший в растопленном сале, и его неровное пламя колебалось и коптило. Кутающаяся в овчину женщина что-то говорила Эмме на том малознакомом ей лотарингском диалекте, какой девушка с трудом понимала.
Эмма заметила, что говорившая немолода, но у нее доброе приветливое лицо. Женщина опустилась у ее ног, стянула укутывающие ноги меховые обмотки, помогла снять заледеневший плащ.
– Моя дочь Эмма, – различила девушка голос Эврара, но даже сил встать и представиться не было.
Женщина налила ей в ковш козьего молока из крынки. Молоко припахивало дымом и малость горчило, но Эмме оно пришлось по вкусу: она была смертельно голодна. Когда огонь развели поярче, увидела гладко выметенный земляной пол, тяжелые, врытые в него скамьи и стол. При слабом освещении старое стершееся дерево неуютно отсвечивало своей наготой. На одной из скамей-лежанок у стены продолжали спать, несмотря на движение и голоса, две маленькие девочки, и их вид повлиял на Эмму так, что она тут же стала засыпать, прямо за столом, машинально покачиваясь из стороны в сторону. Ей было тепло, хотя от дыма першило в горле, а когда их заиндевелые плащи развесили у огня и от них пошел пар, стало трудно дышать.
Но Эмму это уже мало трогало, и она заснула, едва голова коснулась валика из шкур на одной из лавок.

* * *

Дом оказался довольно обширный, но состоящий из одной комнаты, не считая маленьких сеней с занавешенным шкурой проходом. Выше человеческого роста виднелись крошечные окошки, закрытые ставнями, и Эмма не могла понять, сколько она проспала и который сейчас час. Но огонь развели поярче, и дым от него поднимался к скатам кровли из теса и тростника, опиравшейся на крепкие дубовые балки, черные от копоти. По плотно утрамбованным земляным полам разгуливали куры, живущие вместе с людьми, дабы уберечься от холода, а большой черный петух хлопал крыльями и оглушительно кукарекал, взлетев на стоявшую у одной из стен прялку. Его-то шум и разбудил Эмму. Она поднялась на локте, зашуршав подложенным под шкуры сеном. И тотчас ощутила на себе множество взглядов.
Теперь Эмма заново оглядела обитателей усадьбы, тех, кому Эврар поручил приглядывать за домом. Управляющий был сутулый крепкий мужчина, кряжистый, как старый дуб. Но в его черных, заплетенных в косицу волосах не было ни единой седой пряди, и Эмма поняла, что он еще нестар. Дети в доме – две замеченные вчера девочки лет восьми-десяти, черноволосые, в длинных холщовых рубахах и овчинных безрукавках мехом наружу, и мальчик-подросток, одетый приблизительно так же, такой же черноволосый и черноглазый, как сестры, – видимо, были детьми смотрителя усадьбы. Была еще вчерашняя хозяйка, по живости движений и крепости стана которой Эмма тоже предположила, что она моложе, чем показалось с вечера. Эмма знала, почему подумала о ней как о старухе. Женщины в таких забытых богом селениях если и выживали после нескончаемых родов, то потом жили долго, хотя и рано старели. Она сама выросла в таком селении и теперь понимала, что жизнь, сделав круг яростных страстей и событий, сквозь которые она прошла, вернулась на прежнее место, и вновь придется жить в глуши с ее дремотной тишиной, деревенскими сплетнями, тесным общением, где праздники и ссоры являются самыми главными событиями, о которых помнят годами.
– Где Эврар? – спросила она, вставая и оглядываясь по сторонам.
Оказалось, что за час до рассвета Меченый уехал за гору в аббатство святого Губерта, чтобы прислать для «дочери» все необходимое для благородной женщины. Эмма толком не представляла, что именно ей понадобится, но, видимо, Эврар разбирался в этом лучше, знал местное хозяйство. Ибо оно и в самом деле было запущено и являло собой все тот же крестьянский дом, только побольше размером. Эмма это поняла, когда смотритель – его звали Вазо – взял плошку с огнем и показал ей все, чем она теперь владела. Башни из грубо отесанных камней, примыкавшие к основному дому с торцов, по сути, являлись складами, но, отметила Эмма про себя, отнюдь не бедными: в бочонках хранилось овечье сало для приготовления свечей, на полках стояла утварь – миски, ковши, тарелки, кувшины из глины. Были и кожи, прекрасно выделанные, и куски плотной ткани.
Эмма тут же стала отдавать распоряжения, чтобы шкурами завесили стены в большом доме, будет уютней, а несколько резных скамеек и большое кресло отобрала лично для себя. Вазо глядел на нее недовольно, но помалкивал. Видимо, хранителя шокировало, как дерзко распоряжается вещами Эврара эта рыжая девица.
Вся первая половина дня прошла в хлопотах. И полутьме. Эмма заметила это, когда вышла на улицу, и застыла, прикрыв глаза от слепящего солнца, от ослепительного снега. Постояла немного, привыкая. Итак, ее новая жизнь начиналась здесь. На первый взгляд местность не впечатляла. Деревня затаилась в глубокой долине среди известковых скал, стоящих уступами, подобно лестнице в доме великана. А сверху темнел вечнозеленый лес, поднимавшийся по горам под огромным куполом зимнего ясного неба. Долина казалась замкнутой, закрытой от всего мира. Даже протекавший по ее дну ручей появлялся неизвестно откуда и также неизвестно где исчезал. Лишь позднее Эмма узнала, что он бьет из-под скалы в конце долины, а начало берет у аббатства святого Губерта и, проходя под горой, втекает в Белый Колодец. Вот уж действительно Белый Колодец – спрятавшийся среди отвесных скал светлого известняка мирок лесной долины, живущий своей жизнью, отрешенный от всего мира нескончаемостью Арденнского леса, горным кряжем. И ей здесь теперь придется жить.
Большой дом усадьбы располагался в единственном месте долины, где был пологий подъем. Утоптанная дорога вела из долины и сразу за частоколом усадьбы поворачивала и поднималась в гору. Это была дорога к руднику, куда с наступлением тепла всегда отправлялись жители деревни, ибо рудник был основным кормильцем.
Вазо пояснил Эмме, что землепашество не в чести у жителей Белого Колодца. Конечно, кое-где корчуют лес и сеют рожь, но в основном в Белом Колодце живут за счет леса. Он дает все: дерево на топливо, на изготовление башмаков, на факелы и частоколы; мох и сухие листья для подстилки; плоды букового дерева, чтобы выжимать из них масло. Жители добывали пропитание себе и охотой: в ручье водилась форель, на высокогорных выгонах целое лето пасли овец, а зимой женщины проводила время за прядением и ткачеством. Вазо давал Эмме понять, что жизнь в лесу полна забот, не дающих скучать, но ее внимание привлекла его фраза, что все мучные продукты жители Белого Колодца изготовляют из муки, какую получают за продажу руды. Если есть торг, значит, есть и дорога из этой глуши. И она сразу спросила об этом управляющего. Вазо пояснил, что руду свозят в аббатство, а оттуда по горным перевалам везут на вьючных осликах к реке Урт, по которой на барже отправляют на рынки города Льежа.
Для самого Вазо эти названия были, казалось, пустым звуком, да и он сам признался в этом, сказав, что Эмма может расспросить об этом старосту Бруно или самого настоятеля Седулия, когда пожелает побывать в аббатстве за горой. При этом он как-то странно глянул на Эмму, и, когда она спросила его, что его так удивило, смущаясь, пояснил, что она первая женщина, которая поинтересовалась путем из Белого Колодца.
– Женщине не положено носиться по свету, – добавил он словно с укоризной. – Женщина, как семя, должна пускать корни там, куда принесет ее ветер судьбы. Да и батюшка ваш говорил, что вам долгонько предстоит жить в усадьбе Белого Колодца.
Пожалуй, Эврару это было виднее, ведь он действовал по повелению герцога Ренье. Она решила, что сама расспросит его об этом, но когда из аббатства прибыли груженные поклажей вьючные ослики, оказалось, что Меченый уехал, даже не удосужившись проститься с «дочерью».
Пожалуй, Эмма почувствовала себя задетой. Эврар, симпатией к которому она только начала проникаться, повел себя так, словно только то и делал, что выполнял поручения Ренье, а до самой Эммы ему и дела не было. И она вновь и вновь расспрашивала о нем прибывших с караваном монахов, но те только ссылались на распоряжения своего настоятеля и говорили, что если госпоже и угодно что-либо узнать, то она сама может отправиться с ними в аббатство и расспросить преподобного Седулия, с которым у Эврара состоялся долгий разговор наедине.
Короткий зимний день угасал, и если Эмма и хотела что-то узнать, то не ранее чем завтра, когда они тронутся в путь. Она стала разглядывать привезенные товары и невольно заулыбалась. Эврар или аббат Седулий – она не знала кто – хорошо позаботились о ней. Вино в бочонках, пряности, сахар, добротные ткани – ничто не было упущено. А большая пуховая перина вызвала благоговейное восхищение домочадцев Вазо – настоящая роскошь, какая им и не снилась, и они прониклись к новой госпоже особым почтением.
Эмма невольно оживилась, как всегда оживляется женщина, получив подарки. Отдавала распоряжения, суетилась. Вазо обескураженно стоял в стороне, поняв, что новая госпожа большее предпочтение отдает его жене. Ренула, так звали хозяйку, оказалась женщиной общительной и веселой, и Эмме легче было с ней, чем с ее угрюмым супругом. К тому же мужское внимание после случая с Леонтием еще вызывало в ней некое нервное напряжение. А все мужчины в долине действительно глядели на новую хозяйку усадьбы как на невиданное чудо, но даже в их взглядах проглядывало чисто мужское, хищное, оценивающее, что пугало ее.
Птичка, так упивавшаяся мужским восхищением, начала опасаться подобного внимания. Когда-то с ней уже было такое. Но жизнь зарубцевала старые раны. Теперь же все начиналось сначала: она была провозглашена их госпожой, но оставалась слабой женщиной, бог весть откуда возникшей и такой красивой, что неизвестно, какие мысли родились под меховыми шапками этих дикарей, когда они замирали, неотрывно глядя на нее.
Но особенно поразило молодую женщину то явное внимание, с каким глядел на нее староста Бруно. Он прибыл вместе с монахами, и Эмма сразу выделила его из всей толпы. Огромного роста, мощный в плечах, поджарый, он стоял, облаченный в шкуру медведя, которого, как шепнула Эмме Ренула, убил собственноручно, сжав его так, что у хозяина лесов переломился хребет. Но и сам Бруно пострадал: спина у него по сей день, как вспаханное поле – вся в шрамах. А когда Бруно скинул облегавший его голову капюшон из медвежьей головы – с зубами и ушами, стал виден белый шрам, шедший из-под пышных светло-русых волос и пересекавший лоб наискосок до переносицы. Сам староста явно чувствовал себя первым человеком в Белом Колодце, держался хозяином. Он был высок, почти на голову выше окружающих, в его движениях проглядывало достоинство, какое скорее присуще опоясанному воину, а не крестьянину. Даже управитель усадьбы Вазо словно бы заискивал перед ним.
Эмма старалась сделать вид, что не замечает пристального внимания дерзкого колона, но все же ощутила нервозность. Этот мужчина явно хотел ее. И это пугало. Поэтому она старалась разговаривать только со святыми братьями. По монахам можно было судить, что им неплохо живется в лесном аббатстве святого Губерта. Они были упитанны, щеки их так и лоснились, поверх сутан они носили подбитые мехом накидки. И их латынь звучала живо и правильно, из чего Эмма сделала вывод, что преподобный Седулий, о котором она уже была наслышана, не только хороший хозяин, но и образованный человек. Она расспросила об аббате, и монахи с готовностью отвечали: да, их настоятель – человек великого ума и добрый пастырь. Родом он из Ирландии, прибыл в арденнские чащобы как миссионер. Когда-то здесь был простой отшельничий скит, но стараниями преподобного отца выросло аббатство. Теперь оно принадлежит Льежской епархии, и хотя из-за труднопроходимых дорог они отрезаны от суетного мира, у них имеется все необходимое и вся округа почитает их лесное аббатство. И селение при аббатстве куда больше, чем Белый Колодец, а еще отец Седулий взял под свою опеку затерянные в лесу хутора углежогов, охотников и дубильщиков кож, и те по нескольку раз в год стекаются к монастырю святого Губерта, чтобы помолиться в церкви и принять святое причастие.
Конечно, эти люди еще наполовину язычники, но отец Седулий строго следит, чтобы у них главенствовала вера в Иисуса Христа, крестит их детей и делает все, чтобы брачные союзы освящались в церкви. Это же касается и жителей его деревни, и Белого Колодца. Добрые нравы, когда мужчина должен иметь в своем доме лишь ту женщину, с которой венчался перед алтарем, всячески поощряются аббатом, и он беспощаден с теми, кто пытается вести разнузданную жизнь. При этом монах опасливо покосился через плечо Эммы, и она, даже не оглядываясь, поняла, что он смотрел на Бруно. Сама она непрестанно чувствовала спиной и затылком его взгляд, но сдерживала себя, продолжая слушать повествование болтливого брата-бенедиктинца о других добродетелях их настоятеля, пока напряжение не стало совсем невыносимым.
Эмма резко обернулась.
– Хотела бы я знать, Бруно, что такого необычного углядели вы у меня на затылке, что пялитесь на меня, как бродяга на серебряный солид?
Она сказала это достаточно гневно и краем глаза заметила, как подносившая котелок с варевом Ренула замерла, а Вазо даже слегка привстал со скамьи, переводя взгляд с нее на старосту и обратно.
Но Бруно лишь усмехнулся в усы. У него была своя уверенность – уверенность хищника-самца, привыкшего повелевать и знавшего, что он нравится женщинам. Даже Эмма, несмотря на свой гнев, не могла не отметить, что Бруно хорош собой.
– Разве женщине не приятно, когда мужчина не может отвести от нее глаз?
– Когда мужчина серв, а женщина – госпожа, ему надлежит стоять опустив очи. А если он достаточно дерзок, ему следует изведать плетей.
Улыбка Бруно стала еще шире.
– И кто же, осмелюсь узнать, решится выпороть своего старосту?
Эмма чувствовала, что если сразу же не поставить наглеца на место, то у нее будет много неприятностей с ним.
– Для начала я поведаю о вашей дерзости преподобному Седулию.
Она и не ожидала, что попадет в цель. Бруно тотчас перестал улыбаться.
– А во-вторых, когда в Белый Колодец вернется Эврар, – она все еще не решалась назвать Меченого отцом, – то уж он поступит с вами как с негодным рабом, если не побрезгует марать благородную сталь меча кровью подневольного.
Поздно вечером, укладывая Эмме в ногах разогретые в огне камни, Ренула поведала ей, что лучше подальше держаться от Бруно. Эврар возвысил его, ибо тот прекрасно справляется с работами на руднике, и Бруно бог весть что о себе возомнил. Однако нрав у него – боже упаси! Когда нет Эврара, он считает себя главным в Белом Колодце, и только аббат Седулий имеет над ним власть, ибо запугал его муками ада. Бруно страшится геенны огненной за свои грехи – гордыню, властолюбие и блуд. Ибо он очень падок на женщин, да и они – чего греха таить! – сами льнут к Бруно, и если он протягивает руку – ни одна не может устоять. Поэтому отцы прячут от него своих дочерей, а мужья – жен. Говорят, у Бруно дурной глаз, раз женщины бесятся, стоит ему лишь поглядеть. Он женат, и его жена каждый год рожает детей, но всем известно, что и в Белом Колодце, и в селении святого Губерта у него немало ублюдков. А что касается лесных деревень, то в каждой у него по жене. И никто не может ему противостоять. Один лесоруб схватился было за топор, когда Бруно соблазнил его жену, но староста самого его изрубил, да еще развесил части его порубленного тела в окрестных деревнях: чтобы все знали, что ожидает того, кто выступит против него. Седулий тогда едва не проклял старосту, и Бруно, страшась ада, еле вымолил у него прощение. Но и после этого ничего не изменилось: староста продолжает свои похождения. А господин Эврар и слушать не хочет ни о чем – Бруно его устраивает. Поэтому госпоже лучше не связываться с ним. Она-то, конечно, здесь хозяйка, да батюшка заступится за нее – но ведь недаром говорят, что Бруно наполовину зверь, ибо мать его понесла от медведя, а не от мужа.
Эмма невольно поежилась. «Глупости, – решила она. – Просто староста властолюбив, а здесь ему раздолье. Дикий край, где обнаглевший серв в отсутствие хозяина сам почувствовал себя господином. А то, что он не имеет отказа в женщинах, – так разве власть не суть мужского очарования?» И она вспомнила другого властолюбца, который завораживал ее своим честолюбием, силой, дерзостью, вспомнила своего варвара, которым так гордилась, к которому ее так влекло.
И опять разум запретил думать о прошлом. Лучше уж размышлять, как приструнить дерзкого серва, который возомнил себе… Даже смешно! А вот что не смешно, это то, что он так взволновал Эмму. И не только тем, что напугал и разгневал. В глубине души она понимала тех женщин, что теряли от Бруно голову. Было в нем нечто притягательное. И сама она не потому разозлилась, что он дерзок, а потому, что почувствовала, как от его взгляда что-то растаяло в душе. Эмма задрожала от собственных мыслей: оказаться в руках этого дикаря?!. Это было бы ужасно… и сладостно – ощутить себя слабой и беззащитной перед его животным обаянием.
Ночью она проснулась вся в холодном поту. Ей снилось, что на нее набросился медведь. Хотя она не знала, был ли это зверь или староста под его медвежьей шкурой.
– Ужасно… – прошептала она, стряхивая наваждение, вслушиваясь в ровное сонное дыхание спящих. – Ужасно, когда даже привлекательный мужчина олицетворяет собой страх и боль.
Когда наутро она решила отбыть в аббатство святого Губерта, чтобы познакомиться с его настоятелем, Бруно вызвался проводить ее, но она поспешно отказалась. Нет, она поедет с добрыми монахами, а назад ее проводит сынишка Вазо, Бальдерик. Они возьмут с собой пять-шесть псов, которые станут их охранять. Она торопливо объяснила это старосте, когда вдруг запнулась, поняв, что госпоже незачем так отчитываться перед подданным. Но было в огромном Бруно нечто заставлявшее ее нервничать, быть то дерзкой, то любезной. Кажется, и он это почувствовал, и в глазах его блеснули веселые искорки.
Эмма отвернулась. Она не хотела показывать Бруно, что боится его. Весь путь она была задумчива, порой отвечала невпопад на бесконечные расспросы Бальдерика. Сын Вазо был очаровательным подростком лет четырнадцати. Эмма подумала, что у норманнов мальчики в этом возрасте уже управляются с мечом, а этот кудрявый черноглазый паренек, по сути, был сущим ребенком. Он вел ее белого коня под уздцы и не переставал им восхищаться.
В селении лошадей не было, и те кони, каких привел Эврар, были настоящим богатством. Селяне приходили на них поглядеть, но пялились в основном на Эмму. Появление «дочери» хозяина и этих лошадей было настоящим событием в глуши Арденнской долины, а когда она верхом, укутанная в лисий мех, отбывала в аббатство, на нее вышло полюбоваться все село.
– Они говорят, что вы не совсем человек, – сообщил Бальдерик, оглядываясь на Эмму. – Они говорят, что вы так прекрасны, что если вашим отцом и был наш господин, то уж матерью была, несомненно, лесная фея. И вы потому так печальны, что не можете жить среди смертных.
– А разве я печальна?
Бальдерик почесал затылок под мохнатой овчинной шапкой.
– Но ведь вы не смеетесь, даже не улыбаетесь никогда!
Эмма попыталась все же улыбнуться. Вяло. «Когда у меня появится дитя, они уже не будут считать меня ни эльфом, ни феей. Я стану женщиной, родившей без мужа, и это уменьшит почтение диких людей к своей госпоже».
Она понимала этих наивных людей, ибо сама выросла в глуши лесов Луары, где появление каждого нового лица казалось событием. И мать вырастила ее без отца. Но она была сестрой графа, монахиней, была окружена ореолом мученичества после того, как избежала пленения норманном. Она же, Эмма, точно несла в себе пламя, так привлекавшее мужчин, которые не приносили ей ничего доброго, а лишь унижение и зло.
Монахи, трясясь на осликах, тихо двигались по чаще: кто из них напевал литанию, кто непринужденно беседовал, пользуясь свободой. Бальдерик изводил Эмму вопросами: а правда, что за Арденнами живут существа, руки которых могут жалить подобно змеям? И что в развалинах монастырей обитают люди-оборотни, которые в полнолуние покрываются шерстью и воют на луну? А правда ли, что их господин Эврар знает заклинание, которое позволяет ему ездить в одиночку по лесам и никакая нечисть – будь то горные девы или подземные кузнецы-гномы, лешие или русалки, водяные или эльфы – не смеет преградить ему путь?
Эмма против воли вспоминала впечатления своего детства. Она также упивалась этими сказками, в которых в единое смешивалось ужасное и прекрасное. Однако круговерть жизни словно заставила ее забыть о сказаниях прошлого. Она пережила столько страстей и событий, повидала столько мест и людей, что древние поверья отступили и уже не волновали душу, как прежде. Поэтому вопросы Бальдерика лишь забавляли ее, и она слабо улыбалась и качала головой.
– Когда-нибудь я расскажу тебе о других землях. О приливах горы Мон-Томб, о скрывающихся в Бретани друидах, о великолепии христианских храмов Суассона и Реймса, о чудотворной статуэтке маленькой Мадонны из города Шартра и о новом герцогстве Нормандском и завоевателях с Севера, нашедших во Франкии новую родину.
«Когда-нибудь» не устраивало любопытного подростка. Он быстро свыкся с новой госпожой и с беспечной ребячливостью теребил ее за полы плаща, требовал начать прямо сейчас, пока его грубо не оборвал один из монахов:
– Угомонись ты, щенок. Сейчас мы будем у Креста, так что позаботься, чтобы душа твоя была готова к молитве.
Монах тут же стал объяснять, что сейчас они подходят к перевалу в соседнюю долину. Когда-то на этом месте стоял древний каменный идол, и местные жители тайно приносили сюда свои подношения, пока аббат Седулий не велел его разбить. В этом месте установили крест, который в округе окрестили «оленьим» распятием. Когда Эмма выразила свое удивление по поводу столь странного названия, монах с охотой поведал ей о святом покровителе Арденнского леса, охотнике Губерте. Он жил здесь в древние времена и был таким же язычником, как и все местные жители. Но однажды на охоте он встретил белого оленя, меж рогов которого сиял ослепительный крест. Вид священного животного с символом новой веры так поразил Губерта, что он отрекся от своих заблуждений и всю оставшуюся жизнь посвятил проповеди истинной религии. Он сделал много добра, церковь причислила его к лику святых, и в Арденнах есть немало монастырей, посвященных Губерту, как и их скромная обитель. К тому же местные жители утверждают, что по ночам в лесу можно слышать рог святого Губерта, когда ветер вдруг проносится по чаще, словно cвятой по-прежнему загоняет дичь.
Эмма сказала ему, что в нормандских землях, где она жила раньше, тоже существует легенда о невидимом охотнике, но там ее называют охотой северного бога Одина. Однако монах поглядел на нее так, словно она поведала немыслимую глупость, и Эмма предпочла умолкнуть, тем более что лес вдруг расступился и она увидела огромный, выше человеческого роста, крест из светлого известняка и невольно замерла, пораженная его целомудренной красотой на фоне темнеющей массы елей. Но в следующий миг воскликнула:
– Смотрите, там кто-то есть!
У подножия каменного изваяния стояла коленопреклоненная фигура в меховой накидке с непокрытой головой, и видны были длинные серебристо-белые волосы, рассыпанные по плечам. Поначалу Эмма приняла молящегося за женщину, но монахи сразу распознали, кто это:
– А, это лесной Видегунд! Он всегда приходит сюда молиться!
Человек поднялся, и Эмма невольно затаила дыхание, пораженная красотой того, кого назвали «лесным Видегундом». По тому, что человек поднял со снега лук со стрелами, она поняла, что он охотник. Об этом же свидетельствовал и висящий на тесемке на его груди нож. В меховом плаще из шкуры светлой рыси он казался крупным, но по гибкости движений и тонкости стянутого поясом стана можно было догадаться, что он изящно сложен. И очень юн. Эмма поняла это, когда они приблизились. У юноши была нежная, удивительно белая кожа, тонкие черты лица и большие зеленые глаза с длинными загнутыми ресницами. Молодая женщина не в силах была оторвать от него глаз. Она подумала, что еще ни разу ей не доводилось видеть столь прекрасное человеческое существо. Светловолосый, изящный, в своих светлых мехах, он был похож на короля эльфов… вышедшего из леса, чтобы помолиться перед символом веры Христа.
Она не сразу заметила, что и юноша разглядывает ее с не меньшим восхищением. Лишь несколько растерялась, когда тот выронил лук и, осев на колени, снова молитвенно сложил ладони.
– О, Пречистая Дева!.. О, Прекрасная Богоматерь!
Как гром грянул громкий хохот монахов. Бальдерик тоже залился тонким мальчишеским смехом.
– Дурачок Видегунд принял вас за небесную Деву, сударыня!
Эмма увидела, как юноша словно очнулся, втянул голову в плечи, съежился. А потом, подхватив лук, кинулся в чащу леса, легко перепрыгивая через сугробы. Спутники Эммы продолжали смеяться, заулюлюкали вслед беглецу.
– Замолчите! – прикрикнула на них Эмма.
Они еле угомонились.
– Этот Видегунд – дурачок, совсем того, – постучав пальцем по лбу, объяснил один из монахов. – И всегда таковым был. Его родила женщина, которую мы отбили у лесных разбойников. Она сама была странная, неразговорчивая, дичилась людей. При родах она умерла, а дитя аббат Седулий оставил при монастыре. Но мальчишка пошел в мать, такой же странноватый. Седулий его любил, возился с ним, пока Видегунд не разбил статую святого Гилария, заявив, что тот слишком непочтительно пялится на изображение Девы Марии у противоположной стены. Узнав о происшествии, все мы хохотали до колик, а преподобный Седулий помрачнел и сказал, что, видимо, из парнишки не получится доброго священнослужителя. Видегунду уже шел пятнадцатый год, и наш настоятель нашел ему жену из местных, обвенчал их. Но Видегунд не хотел жить в селении, и им выделили домик в лесу. Жена Видегунда вскоре понесла, но роды были слишком тяжелые, младенец помер, а сама она помешалась. Видегунду предложили взять в дом другую женщину, но он отказался. Что с дурачка возьмешь! Он ухаживал за своей бесноватой, кормил, мыл ее, людей по-прежнему сторонился, лишь изредка наведывался в аббатство к преподобному Седулию, который по-прежнему к нему благоволил. Но прошлым летом его бесноватая жена погибла, и хотя местные красотки шутливо заманивали дурачка, он бежал от них как черт от ладана, пока совсем не одичал. Да и помешался окончательно. Вздрагивает от всякого шума, убегает.
Все это монах рассказывал на хорошей латыни, которую Эмма понимала, хотя у рассказчика и был иноземный выговор. Эмма уже знала, что часть братии в монастыре – ирландцы, прибывшие с Седулием. Но сейчас она думала, что нет ничего ужасного или безумного в том, что Видегунд не пожелал оставить больную жену, а если он одичал, то это вполне закономерно, если учесть, как его травили в селениях.
– Он вас за Богородицу принял, сударыня! – все потешался Бальдерик, пока Эмма не оборвала его веселье, напомнив, что он сам не так давно думал, что она порождение феи.
Они уже почти спустились в долину, и монахи уверяли, что скоро они услышат благовест монастыря святого Губерта, зовущего к обедне, но первые звуки, какие они различили, были глухие удары, мерные, словно биение сердца.
– Лесорубы, – сказал один из монахов.
Тут же удары прекратились, и в тишине раздался треск падающего дерева.
Вскоре они увидели их.
Несколько человек хлопотали возле поваленного ствола, рубили сучья. При появлении монахов лесорубы прекратили свое занятие. Глядели на путников, но еще больше – на Эмму.
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – перекрестил их ладонью первый монах.
Эмма разглядывала встретившихся. Одеты в шкуры, в штаны из козьего меха шерстью наружу, обмотанные крест-накрест ремнями, поддерживающими башмаки. Они окружили вереницу всадников так, что перегородили тропу.
– В чем дело, бездельники?! – строго возмутился первый монах. – Что вас заставило остановить работу?
Один ответил:
– Ничего. Просто, каждый хочет удостовериться, что ничего.
Эмма невольно улыбнулась и поглядела на того, кто отвечал. Тот улыбался во весь рот.
Молодой парень стоял, облокотясь о длинное топорище. И в его позе, и в улыбке, и в том, как он глядел, сквозило дерзкое веселье местного острослова. Совсем молодой парень, смуглое открытое лицо, крупный нос и светлые глаза, искрящиеся живым огнем. Ему было жарко, и олений кафтан на груди распахнут. На смоляных, красиво вьющихся волосах тают снежинки. Но что-то в его лице привлекло внимание Эммы. И в следующий миг она с удивлением поняла, что он похож на Эврара. Неужели?..
– Так вы и есть новая госпожа из Белого Колодца? Добро пожаловать в Арденны, сестренка!
Да, она не ошиблась, перед ней стоял бастард мелита.
Один из монахов тут же замахнулся на него.
– Прочь с дороги, Тьерри. И прикуси свой язык, если не хочешь разгневать госпожу.
– Совсем не хочу. Но думаю, ей будет приятно встретить родного человека в гуще лесов.
– Этот Тьерри, – пояснил Эмме монах позже, – настоящий прохвост. С ним нет никакого сладу, и он не дает прохода ни одной девице, хотя решительно не желает венчаться ни с одной из соблазненных красоток.
«Что-то куда ни погляжу – здесь одни бабники. А этот монах еще и толкует о добрых нравах, какими славятся эти места».
Но что монахи пекутся о нравственности, она поняла во время службы в монастырской церкви. Люди приходили в нее целыми семьями – мужья и жены, молодежь. Женщины уходили на женскую половину, мужчины – на мужскую. Хор монахов красиво пел славу великому государю, царю всех царей. В церкви было полутемно, хотя в дальнем ее конце горело множество свечей у подножья распятия, висевшего на каменной стене. Церковь была на удивление большой для столь уединенного от мира места, но именно это и влияло на прихожан. Они держались почтительно и благоговейно, в теплой зимней одежде, ибо в церкви было холоднее, чем на улице. Одни стояли, другие сидели на деревянных чурбанах.
Эмме почтительно предложили место поближе к алтарю. Вокруг раздался глухой гул, перешептывание. Люди глядели на нее с любопытством, едва не указывали пальцами. Она старалась не обращать на это внимания. Смотрела на настоятеля Седулия, который стоял возле престола и читал стихи Библии.
Седулий был человеком немолодым, но статным, даже благородным и красивым. Его сразу можно было выделить из всех окружающих, таким одухотворенным выглядело его умное лицо. И хотя резкие морщины избороздили его щеки, можно было видеть, что он непростой породы. Тонзуру он не брил, и длинные волосы, когда-то огненно-рыжие, а сейчас – светлые, почти розоватые от седины, были расчесаны на прямой пробор и ниспадали до плеч. И вместе с тем в выражении его лица читалась заметная суровость, даже жесткость. Но, видимо, именно такой человек нужен был, чтобы укротить диких жителей лесных долин, заставить их поклоняться Богу… и себе.
Держался он величественно.
– А теперь я поведаю вам, дети мои, как появился первый человек, – откладывая книгу, торжественно изрек Седулий.
– Святой отец, – раздался голос с мужской половины. – Лучше расскажите, как появился третий человек.
Все засмеялись, Эмма тоже. Увидела, что дерзкий выкрик принадлежал Тьерри. Заметив, что она смотрит на него, юноша ей весело подмигнул.
– Третьего звали Каин, – спокойно произнес аббат. – И если ты не забыл, Тьерри, он плохо закончил.
– Но уж лучше, чем Авель, – отозвался тот.
Седулий спокойно подождал, пока утихнет веселье, и продолжил. Под конец он благословил паству ребром ладони, и Эмма увидела, что у него недостает двух пальцев на руке. Видимо, этот священнослужитель многое перенес, прежде чем нашел успокоение в глуши Арденн.
Об этом ей поведал сам настоятель, когда они разговаривали после мессы в его келье.
Отец Седулий пришел не сразу, и Эмма какое-то время ожидала его, приоткрыв узенькое одностворчатое окошко и разглядывая селение в долине аббатства. Оно было куда больше, чем Белый Колодец: среди маленьких хижин возвышались и дома в два этажа, вернее, с высокими мансардами под покатыми крышами, что нависали над крыльцом. В конце долины виднелась мельница с массивным водяным колесом; склоны, более пологие, чем в Белом Колодце, были расчищены от леса и устроены под пашни, где то там, то здесь темнели стога сена, покрытые корой, прижатой жердями. Ограды вокруг селения не было в отличие от самого аббатства, которое окружал двойной частокол из заостренных бревен. Но сами постройки в святом Губерте были из камня и производили внушающее впечатление.
Аббат явно рдел за всю обитель, здесь чувствовались заботливая хозяйская рука и достаток. А еще желание все украсить: деревянная резьба колонн галерей поражала своей почти кружевной изысканностью, резьбой были отделаны и оконные наличники, а массивный вход в саму крипту украшен узорчатыми деревянными архивольтами и встроенными по бокам гладко отесанными колоннами.
Эмма невольно восхитилась мастерством резчика, сумевшего придать неуклюжим каменным постройкам такое изысканное завершение, облагородившее облик сурового монастыря. Но Эмма также подумала, что собственного хозяйства лесной обители вряд ли бы хватило, чтобы поставить все на столь широкую ногу. Все дело было в руднике. Эврар был неграмотен, он говорил о хороших доходах, но, видимо, полностью и не представлял всей стоимости рудника, а довольствовался лишь взиманием арендной платы. Но аббат… Эмма вдруг отметила, что, подняв в глухой чащобе такое мощное аббатство, Седулий мало позаботился о личных выгодах. Об этом можно было судить по почти убогому помещению, какое он уготовил для себя. Маленькая, каменной кладки горница-келья была холодной, а жесткое ложе у стены свидетельствовало о почти аскетической нечувствительности ее владельца.
Позже она узнала, что преподобный, кроме того, что спал на этой скамье, и трапезничал там же, не признавая ни кровати, ни стола. Единственным, что привлекало здесь взгляд, был большой сундук, весь изукрашенный тонкой резьбой, да аналой в глубокой оконной нише, на которой стоял подсвечник с толстой свечой. Если этот человек отказывал себе во всем ради престижа аббатства, то это свидетельствовало о его искренней религиозности, и Эмма почувствовала невольное уважение к духовному отцу лесной долины. Поэтому, едва он вошел, она тут же поспешила к нему под благословение – не так часто ей приходилось встречать столь искренних в вере, не жаждущих лично для себя никаких выгод, священнослужителей.
Как оказалось, Седулий был единственным, кого Эврар посвятил в тайну, кем на самом деле является его «дочь».
– Вы не должны беспокоиться, что я выдам ваш секрет. Хотя мои люди едва ли отдают себе отчет, кто такой герцог Ренье.
Эмма осторожно порасспросила настоятеля, что именно поведал о ней Эврар. Оказалось, он даже сообщил, что она – дочь короля Эда, но ни словом не обмолвился о ее жизни в Нормандии. Эмма же сама не спешила предаваться откровенности. Кажется, Седулий это понял. Заговорил о другом.
– Как женщине и принцессе вам трудно будет прижиться в этой глуши. И оставаться госпожой. Для этого вы слишком красивы, и хоть я изо дня в день повторяю на проповеди, что «если твое око соблазняет тебя – вырви его», плотские желания у моей паствы зачастую берут верх над благочестием.
Он умолк, заметив, как Эмма вздрогнула. Потом вспылила:
– Неужели, преподобный отче, вы думаете, что я дам кому-нибудь из колонов повод потешиться с дочерью короля?
Его поразила гневная страстность в ее голосе. Он сказал лишь, что будет рад, если она не забудет этих своих слов, а в остальном может полностью полагаться на его покровительство. Это успокоило Эмму. Она знала, как беззащитна женщина в этом мире, и ей не обойтись без покровителя, а Седулий явно пользовался авторитетом в округе.
Потом они заговорили о другом. Аббат поведал ей о жизни в лесах, о принятых здесь обычаях и нравах. Люди здесь дики, но благородны, и он старается всеми силами поддерживать в них почтение к религии, хотя и закрывает глаза на некоторые пережитки язычества – на почитание древних празднеств, на веру в леших и домовых. Лишить людей этого – значит, заставить их усомниться в милосердии Бога. Для них Отец Небесный должен являть пример сурового, но снисходительного наставника, но, боже упаси, не вызывать неприязнь. Когда Седулий только пришел в эти края, то был поражен тем нетерпением, с каким жители Арденн относились к истинной религии, почитая ее жестокой и унижающей. Об этом позаботились те, кто был здесь до него, и Седулию пришлось приложить немало сил, чтобы вызвать симпатию к новой вере. Конечно, и ему приходилось быть строгим и порой просто запугивать дерзких – таких, как Бруно, например, – но в основном за те двадцать с лишним лет, что он провел миссионером в глуши лесов, он все же добился желаемого: возвел монастырь и обратил в лоно истинной религии не одну языческую душу.
– И заслужили тем самым место в раю, – улыбнулась Эмма.
Настоятель вдруг помрачнел.
– Клянусь ранами Христа, мало, кто столь нуждается в милосердии небес, как я, и ни единый миг я не почитал себя достойным звания праведника!
Это было сказано с таким отчаянием, что Эмма невольно внутренне сжалась. Силы небесные, что же совершил сей достойный человек, если он столь непримирим к себе? Она не стала спрашивать, но, когда Седулий перевел разговор на другую тему и открыл ларь, в котором хранились книги, она заметила в нем и плетку для самобичевания с железными крюками на конце. Седулий поспешил закрыть ларь. Словно не замечая изумления молодой женщины, заговорил о древних фолиантах, что монахи-каллиграфы переписывали в скриптории.
– Это наследие прошлого – Гомер, Тацит, Сенека; конечно, все они были язычниками, но их поэзия, мудрость и стиль не должны кануть в Лету.
Нет, Эмме действительно понравился настоятель монастыря святого Губерта. И говорил он не как человек, выросший в глуши, а на прекрасной латыни, с изящными оборотами. Его ирландский акцент был почти незаметен. Но когда Эмма спросила его о прежней родине, лицо настоятеля стало мрачным. Да, он познал много зла и сам был причастен ко злу. Мир с его жестокостями был тяжелым воспоминанием для прелата. И все же он поведал Эмме о той своей жизни, когда он, уже будучи монахом, не раз брался за оружие и проливал кровь. Эмма вздрогнула, когда узнала причину этого – норманны, эти северные исчадия ада, набеги которых терзали изумрудно-зеленую родину Седулия. И тогда он бежал от них, бежал, чтобы найти тихий уголок, где мог молиться и нести в мир веру Христа.
Эмма вдруг поняла, что в ответ на откровенность Седулий ждет ее рассказа, но отводила глаза. Она поняла, что аббат таким образом желает вызвать ее на исповедь, дать ей возможность облегчить душу. И подсознательно она сама желала исповедаться, но не могла признаться человеку, взгляд которого только что так полыхал яростью при одном упоминании о северянах, что именно среди них она оставила столько друзей, столько тепла и нежности. И она была благодарна прелату, что он не стал настаивать на исповеди, а перевел разговор на другую тему.
Они проговорили дотемна. Свеча, которую зажег Седулий, придала холодной келье мирный и уютный вид, а речи – Эмме давно не приходилось ни с кем так разговаривать по душам – внесли покой в ее душу. Голос настоятеля словно убаюкивал ее, гасил в ней боль, страх и озлобленность на весь мир, что владели ею все последнее время. И она чувствовала, что в ней вновь просыпаются силы для жизни.
Уже совсем стемнело, и Эмма с охотой приняла предложение Седулия заночевать в монастыре.
– Вы можете приезжать сюда, когда пожелаете. Ибо отныне для вас весь мир будет ограничен нашей обителью и Белым Колодцем. Я говорю это исходя из слов Эврара. Ибо отныне только Богу известно, когда вы снова вернетесь в мир.
Лучше бы он не говорил этого, ибо в Эмме вдруг что-то полыхнуло, как зарница, и погасло. И тогда пришла тоска. Она ничего не хотела знать о своем будущем, но теперь отчетливо увидела бесконечную вереницу дней, когда она словно в заточении будет коротать время в глуши и безвестности.
Но разве еще недавно она не желала покоя? Нет. Теперь она ясно видела, что, когда бурный поток жизни занес ее в тихую заводь, она испугалась. Она так любила мир с его страстями и событиями, что покой пугал ее. Застыть, замереть, исчезнуть после всего, что она пережила?.. Это будет успокоение, оно излечит боль, но… «Только Богу известно, когда вы снова вернетесь в мир». Видать, у Эврара были причины так говорить. Он знал больше о намерениях Ренье. Для герцога она жена, но жена, которую он был готов отдать на растерзание палачу. В лучшем случае забыть. И тогда Меченый оказал ей единственную милость, какую мог себе позволить, – он спрятал ее в глуши, он уготовил ей тихое существование. И забытье… Ее хотели забыть – и она оказалась спрятанной в Арденнах, словно заточенной.
Она вздохнула, дрожь пронзила ее тело. Когда познавший все искушения мира оказывается загнанным в угол – он может завыть от тоски. Но ему обещают покой. Покой в прозябании.
Она думала об этом, когда поздним вечером стояла под сенью галереи монастыря. Видела, как монахи с песнопениями попарно шли в церковь. Высокий силуэт Седулия возглавлял шествие. Эмма подумала, что этот человек хотел уйти от мира и обрел здесь покой. Но разве это так? Разве его жизнь не наполнена делами и заботами?
«Я буду такой же, – решила для себя Эмма. – Я сделаю свою жизнь яркой и насыщенной. Даже здесь».
Взявшись обеими руками за столбики колонн галереи, она вглядывалась в тихую лунную ночь. Вдали, за селением, иссиня-черная, поросшая лесом горная гряда сливалась со следующими. Она была как граница, отрезавшая ее от жизни, закрывшая доступ в мир, подавлявшая, лишавшая надежды на счастье. Счастье с тем, кого она навсегда потеряла.
Эмма вдруг словно с каким-то удивлением поняла, что, даже выходя замуж за Ренье, даже уезжая, она где-то в подсознании надеялась на встречу со своим викингом. Ведь их любовь была так необычна, огромна, всепоглощающа. И даже думая о разлуке, о вечной разлуке с Ролло, она знала, что хоть изредка будет получать весточку о нем, что какие-то слухи станут долетать и до него и, когда утихнет боль обид, придавленный ненавистью цветок любви вновь подымет головку. И она все же надеялась, что хоть когда-нибудь, хоть через вечность, они встретятся. Глупости, она не верила в это, но ждала этого. И надеялась… Теперь же она словно оказалась в какой-то новой жизни. Она затеряется в ней, и никто никогда не узнает о Птичке. И Ролло – полюбит ли он Гизеллу или утешится другими женщинами, – но даже если личико Гийома и напомнит ему о прежней любви, никогда и ничего он не узнает о ней. Она просто исчезнет…
«Только Богу известно, когда вы снова вернетесь в мир». Вернется ли вообще хоть когда-нибудь, если все захотели забыть ее? Все…
– Ролло… – прошептала она, и вдруг тоска по нему безнадежной мукой вспыхнула в раненом сердце; он – единственный человек на свете, кто по-настоящему ее любил, и даже в его отречении от нее была ярость, но не безразличие. Безразличие страшнее всего. С безразличием пожелал позабыть о ней именно Ренье. А в ярости Ролло была боль смертельно раненного зверя. О, как много поводов давала она ему для злобы! С самого начала. Капля за каплей, пока чаша не переполнилась.
И когда она подумала, как он отныне далек, то вдруг поняла, что все простила ему, что для нее он был и остается единственным человеком, с каким она познала счастье. И она ждет от него ребенка.
Мир стал расплываться в пелене слез. Эмма судорожно глотнула, потерла кулачком мокрые глаза, как обиженный ребенок. И уже в этом ее непокорная натура опять брала верх: что ж, ее прошлое остается при ней. В ней.
Она положила ладони на живот – пройдет много дней, прежде чем она ощутит первые толчки, яростное напоминание о том, что она все же не одна в этом мире. Как странно, но даже ненависть Ролло давала ей силы для жизни. И она будет думать об этом будущем…
– Мое дитя, – громко произнесла, будто поклялась она. – Спи пока, мой родной. Теперь мы вместе. И нам предстоит много дел!
Она еще какое-то время стояла на галерее, почти машинально проследила за возвращавшимися со службы монахами, но почти не видела их. Она строила планы, она сосредоточилась на будущем.

Глава 5

В марте люди выходили из домов и со страхом глядели на небо. Яркая комета прочертила небосвод, и люди в чаще Арденн глядели на это небесное диво, на длинные огненные хвосты, исполосовавшие пространство, и шептались, что это кровавое пламя на небесах не сулит ничего хорошего – будут беды, мор, неурожай. В церкви молились особенно рьяно, а после бежали в лес, приносили жертвы старым богам-покровителям – духам деревьев, священным источникам и камням.
Эмму же комета восхищала. Она выходила на крылечко из душного помещения, стояла, кутаясь в тяжелую овчинную накидку, чуть притопывая ногами по талому снегу. Ее новая жизнь начиналась в хаосе, хотя и не бесцельном. Эмма решительно взялась перестраивать усадьбу. И теперь двор был загроможден штабелями бревен для новых построек, кучами булыжника, котлами для изготовления раствора. Работу по благоустройству имения следует провести как можно скорее, до того, как ее маленький принц появится на свет и у нее начнутся совсем другие заботы.
«Мой ребенок не должен жить в неустроенности и бедности. Когда он родится – старая усадьба уже будет домом, и мой малыш станет маленьким господином, живущим в своей вотчине».
По всей видимости, она принадлежала к тем женщинам, чьи силы во время беременности только возрастают, будто в ответ на нужды зарождающейся жизни. Так было в первый раз, когда она носила Гийома, так и теперь, хотя вторая беременность проходила у нее тяжелее, ее мутило по утрам, порой накатывали слабость и головокружение. Но хотя лицо ее осунулось, а глаза запали, она выглядела безукоризненно – ее одежда из грубых тканей всегда была чистой и опрятной, из украшений была только медная застежка у горла, а вот волосы – они всегда были уложены с затейливым вкусом: мелкие косы обвивали основную массу, или кольцами, заплетенными от висков, проходили вдоль щек и закалывались на затылке, или, как сейчас, толстой косой, будто венцом, обвивали голову. Эмма уже заметила, что некоторые местные кумушки стали перенимать у нее этот обычай. «Так носит госпожа», – говорили они с довольным видом.
Эмма удовлетворенно вдохнула сырой весенний воздух. Да, она добилась того, чего хотела. За каких-то полтора месяца. И добилась этого сама, ибо, если не считать услуг, оказываемых ей аббатом Седулием, она смогла подчинить себе этих диких людей, заставила их почитать себя и быть услужливыми. И это приносило несказанное удовлетворение.
Послышались шаги. По тропинке от селения шла закутанная в грубошерстное покрывало жена управителя со старшей дочерью Рустикой. Подойдя, она отослала девочку в дом, сама осталась постоять с Эммой. Они заговорили о том, что, как обычно, ранней весной ощущается нехватка продуктов, у людей стали кровоточить десны и приходится пить горькое пойло из хвои. Эмме нравилась Ренула, она была простодушной, но деятельной в отличие от своего мрачноватого супруга, который, как поняла Эмма, оказался настоящим лентяем и которого начавшееся в усадьбе оживление просто угнетало.
Поняв, что новую госпожу не переспорить, он, выражая свой протест, стал чаще отлучаться, переложив все хлопоты на Эмму. А вот Ренулу и ее детей кипучая деятельность в усадьбе просто приводила в восторг. Их жизнь была настолько скучной, однообразной, что перемены сулили новое развлечение.
Зима в Арденнах отходила нехотя. Уже был конец марта, но холода все держались. И от таявшего мокрого снега веяло сыростью, вместе со звуками журчащей воды долетали запахи мокрого дерева и влажной земли. Но весенняя оттепель уже слизнула снег с окружавших долину скал, хотя к ночи здесь становилось особенно промозгло. И от этого еще ярче казался след кометы над притихшим ущельем. Собак на ночь спускали с цепи, и сейчас большая черная сука, поскуливая и играя, как щенок, ластилась к Эмме. Теперь эти мохнатые звери стали ее преданными друзьями, и она никогда не уходила в лес, не взяв с собой одного-двух из этих лохматых охранников.
Сейчас Ренула задумчиво глядела, как Эмма, смеясь, отталкивала по-щенячьи прыгающую на нее собаку. Думала о чем-то своем.
– В селении за последнее время родился уже четвертый ребенок. Я только что от роженицы.
– О, как славно, – подхватив собаку за лапы, только и сказала Эмма и тут же засмеялась, отворачиваясь, когда собака постаралась лизнуть ее в лицо.
– Ничего славного в этом нет, – буркнула Ренула. – Дети в это время, когда наступает голод, редко выживают. Словно в наказание родителям за грехи лета.
Эмма не поняла. Тогда Ренула поведала ей, что, несмотря на строгость нравов, каких удалось добиться аббату Седулию, существует один день в году, когда словно лукавый путает мысли смертных и они спариваются друг с другом, как блудливый скот.
– Это происходит на старый праздник летнего солнцестояния, или день Солнца, как говорили в старину. Но аббат Седулий говорит, что этот день по церковному календарю считается праздником святого Иоанна Крестителя. Он настоял, чтобы в этот день все окрестные жители сходились на торжественную мессу в аббатство, и все держатся благочестиво до той поры, когда приходит время зажигать традиционный костер. Всем весело, все пляшут, а потом… Я сама в молодости убегала с парнями в лес, ибо считается, что эта ночь наиболее сладка для влюбленных. Так оно и было. Однако за сладостью следует кара. Трижды потом я рожала в марте, и всякий раз младенчики не проживали и месяца. Только после того, как Вазо подвел меня к алтарю и надел на руку кольцо, я смогла сохранить своих детей.
Эмма вглядывалась сквозь мрак в Ренулу. Сколько ей лет? Сама Ренула вряд ли бы смогла ответить. По виду она старуха, лицо в морщинах, руки узловатые. Но тело ее, когда пару раз Эмма замечала, как с занимающихся любовью супругов сползало одеяло, было еще молодым – крепким, жилистым, мускулистым.
Эта мысль навела на совершенно иные планы. Нехорошо, что они живут в одном помещении и любовные утехи супругов происходят на глазах у всех. Ей просто необходима отдельная комната – и как госпоже, и как будущей матери.
– А когда вы, сударыня, думаете, придет ваш час? – неожиданно спросила Ренула.
Эмма невольно вздрогнула. Она давно поняла, что хозяйка знает, что она в тягости. И все же сейчас несколько опешила, даже смутилась. Но постаралась ответить как можно спокойнее.
– В конце сентября.
Ренула кивнула.
– Хорошее время. Лес дает богатый урожай, из аббатства подвозят муку, закрома полны. И если это, – она кивнула на алую полосу в небе, – не принесет новых бед, все обойдется благополучно.
Она умолкла, но Эмма чувствовала, что женщина что-то недоговаривает. Присела, почесывая брюхо собаке.
– А отец ребенка?.. – все же спросила Ренула. Обычное женское любопытство, но у Эммы заныло в груди. Отец, который никогда не узнает о своем дитяти. Отныне она женщина без мужа. Муж-то у нее, конечно, есть, но ему и дела нет до нее.
– Я понесла от своего супруга, – наконец ответила Эмма. Ей надо было что-то ответить, не хотелось нарушать те доверительные отношения, что сложились у нее со славной женщиной. Но, говоря о супруге, она явно имела в виду не Ренье. И уточнила: – От своего бывшего супруга. Он не умер, а просто услал меня. А обвенчался с другой женщиной.
Ренула даже руками всплеснула.
– Услал?!. Вас?! О, великие силы! Услать такую жену!.. Знаете, кто бы ни был этот человек, но он либо безумец, либо злые духи заколдовали его. Ха! Услать вас…
Эмма отвернулась. Если бы Ренула только знала, сколько мужчин отвергли ее! Словно она проклята при рождении и ее красота сияет как пустоцвет, не принося никакой пользы. Но об этом она не будет больше думать, она дала себе слово. Даже свой лисий плащ – подарок Ролло – спрятала на самое дно сундука, чтобы ничто не напоминало о прошлом.
Но память не давала покоя. Год назад… Всего год назад она жила совсем в других краях, совсем другой жизнью. И сейчас, глядя на окружающие ее горы, она ощутила, как ей не хватает простора – широких далей, тучных лугов, обширных пашен, среди которых цвели одинокие деревья, мощи глубоководной Сены, которая в часы прилива поднималась так, что почти заливала мосты и несла с собой солоноватый запах моря. И Эмма, не в дерюге, а в бархате и драгоценностях, госпожа Нормандии, перед которой с охотой открывали двери лавок самые богатые купцы, и она могла выбирать из товаров все, что только пожелает. А когда возвращалась во дворец, ее ожидали шумные многолюдные пиры и муж, по которому она могла истосковаться даже за час, пока бродила по лавкам. А теперь – тоскуй не тоскуй… «Духи заколдовали его», – сказала Ренула.
Эмма взглянула туда, где на небольшом возвышении у западной башни был установлен шест с надетым на него черепом козла, чтобы отгонять от жилища людей духов леса. Эмма не верила в это средство и для себя уже решила, что на этом удобном месте возле дома велит устроить баню на норвежский лад – с горячим, проникающим в поры паром. Она так любила разогревающее кровь горячее тепло и ощущение чистоты потом. Сейчас, когда она жила в грязи и дыму, то сама память о чистоте казалась блаженством. Ей так надоело чесаться и ловить блох в волосах!..
Следующий день начался как обычно: она глохла от стука молотков, визга пил, задыхалась от пыли, стараясь не обращать внимания на смачную ругань, какой сопровождались команды мастеровых, силившихся перекричать заходившихся истошным лаем псов. Ближе к полудню из аббатства прибыл брат Маурин, степенный, солидный монах, смуглый, как южанин, даром что в его жилах текла ирландская кровь. Седулий выделил его в помощь Эмме, так как Маурин слыл хорошим строителем и большинство построек в монастыре святого Губерта возводились по его чертежам.
Присутствие этого монаха сразу вносило какой-то порядок, его команды были точны, как приказы полководца. Эмме нравился этот незаурядный человек, чья цельность и талант были для нее огромной помощью. Маурин понимал ее желания с полуслова. Насыпав на влажной земле у частокола тонкий слой песка, он чертил на нем заостренной на конце палочкой. Он был хорошим художником: линии получались ровными, а прямые углы правильными. Он уточнял: здесь будет коптильня, у входа – чуланчик для сушения сырой одежды, чтобы избежать тяжелого воздуха в доме, сюда следует перенести скотные дворы. Он нарисовал общий план и вид сбоку. Эмма довольно кивала.
Смотритель Вазо, уже с луком, как всегда, старавшийся улизнуть на охоту, сейчас несколько задержался, чтобы с тоской послушать, какой непривычный беспорядок хочет внести в их жизнь эта неугомонная рыжая госпожа. Ворчал в бороду: чуланчик для просушки – эка несуразица; от спертого воздуха только теплее; построить в стороне свинарник – чем же плох ей, скажи, добрый воздух ходячих окороков. Еще и отхожее место строить!.. Ей лишь бы голову морочить. При желании всегда можно опорожниться за частоколом, а в ненастную погоду, чтобы не зябнуть лишний раз, можно облегчиться и у крыльца.
Сооружение бани просто разгневало его.
– Мыться даже зимой – слыханное ли дело! Летом, когда жарко – ну куда ни шло, можно поплескаться в ручье или даже понырять в лесной затоке. А зимой человек покрывается грязью, как зверь подшерстком, так только теплее.
Эмме он надоел. Она в упор поглядела на управляющего, чуть подняв брови. Взгляд властный, не терпящий возражений. Вазо понуро опустил голову. Черт знает что за девка! Ей и перечить невозможно. Когда это было, чтобы мужчина не мог подать голос при женщине?! Ах, лучше бы он сразу ушел. Эта рыжая теперь пожелала посягнуть на самое святое для него. Ей, видите ли, захотелось устроить очаг в одной из каменных башен, ибо отныне она желает, чтобы у нее был там отдельный покой. Силы небесные! Посягнуть на его башни! А он-то гордился, что в его ведении такой большой дом, да еще с каменными башнями!
– Зачем вам отдельный покой? Люди должны жаться друг к другу, как овцы. Это только волк ходит в одиночку – демонов зверь. Вон, этот дурачок Видегунд уединился, и о нем теперь бог весть что толкуют.
Эмма уже не слушала его, пошла к воротам, в которые въезжала груженная бревнами телега.
Лошадь под уздцы вел Бруно. Как ни странно, Эмма в конце концов нашла с ним общий язык, даже стала уважать старосту. Он был куда более предприимчивый и деятельный, чем Вазо. А ту власть, что имел в селении, он явно приобрел, пока настоящий управитель дремал у очага под изъеденными молью шкурами. Теперь же Вазо, недовольный, как потревоженный во время спячки медведь, все время злится, в то время как с Бруно можно просто договориться. По-своему староста был даже услужлив, но Эмма не могла отделаться от ощущения, что он ждет, что однажды она по-особому отблагодарит его за преданность. Что ж, пока Бруно ей полезен, она не спешила его разубеждать.
К телеге она подошла вместе с Маурином. Тот отдавал приказания, куда отнести какие бревна: темный дуб для наружных построек и починки частокола, пихта – для мебели и оконных наличников, ель – на кровлю.
Бруно глядел на Эмму.
– С первых теплых дней я уже не смогу выделять столько людей на строительство. Надо начинать работу на руднике.
Эмма расстроилась, вопросительно посмотрела на Маурина. Тот лишь шевельнул густыми бровями.
– Что ж, аббатство может выделить вам работников.
Бруно неожиданно занервничал. Тут же стал говорить, что если госпожа настаивает, то в первую очередь они уладят дело со строительством.
Эмма с трудом подавила улыбку. Она понимала, почему Бруно желает оградить ее от аббатских работников. Все дело в «братце» Тьерри. Парень постоянно, под разными предлогами, наведывался в усадьбу и почти не отходил от Эммы. Бруно же ревновал. Однажды он не смог сдержаться, грубо стал выпроваживать парня, но тот весело отшучивался, пока Эмма не расхохоталась.
Бруно гневно посмотрел на нее.
– Вам бы, сударыня, следовало поостеречься общаться с этим плутом. Он грязный совратитель, и женщина, находящаяся с ним наедине, может запятнать свое имя. Он не пропускает ни одной девицы в округе, но ни на одной не намерен жениться.
Тьерри, притворяясь, сокрушенно-покорно склонил голову.
– Зато некоторые находят такое утешение в семье, что предпочитают иметь их несколько сразу.
Бруно глухо зарычал и стал наступать на Тьерри, но тот увертывался, убегал, при этом передразнивая старосту, охая и ахая в притворном испуге. Эмма рассмеялась.
Тогда Бруно вернулся к ней. Сказал, все еще тяжело дыша:
– Если я узнаю, что он вас хоть коснулся…
– Но ведь он же родной мне по крови!.. – защищалась Эмма.
Бруно как-то странно глядел на нее. Потом испустил странный смешок.
– Хо! Так, значит, братец, говорите?
Поначалу Эмма решила, что Бруно догадывается, что меж ней и Тьерри нет никакой кровной связи, но вскоре она узнала, что для дикого старосты подобное родство не являлось препятствием для вожделения. Однажды, в очередной раз посетив аббатство, она заговорила с Седулием о Бруно, и лицо аббата помрачнело.
– Он очень толковый человек и прекрасный работник. Но сам сатана сбивает его с пути истинного, и боюсь, что даже божьего милосердия не хватит, чтобы спасти его от кары.
И он поведал Эмме, что у старосты была младшая сестра, которая незамужней родила ребенка, но и ребенок, и молодая мать вскоре скончались. А позже он узнал, что Бруно сам совратил девушку.
Эмма ужаснулась, и разговор о суровой епитимье, какую наложил на старосту настоятель, слушала почти машинально, хотя отметила: достойный настоятель тоже, по-видимому, совершает грех, ибо подозревала, что он раскрыл ей то, что было доверено ему самим Бруно на исповеди.
– Жена Бруно, Трутлинда, несчастнейшая из женщин. Она рожает ему почти каждый год по ребенку, многие из них умирают, и мне даже приходится закрывать глаза на то, что некоторых, как я подозреваю, она убивает сама. Но эта женщина озлобилась, да и как ей быть, если Бруно имеет нескольких жен да еще живет с ее дочерью от первого брака. Видит бог, со времен Ирода Антипасского, растлившего свою падчерицу Соломию, не было большего грешника.
Позже Эмма узнала, что в диких селениях стеклодувов и угольщиков, где люди часто спят всеми семьями на одной шкуре, подобного нарушения кровных запретов – когда отец спаривается с дочерью, а мать отдается сыну – просто не существует. И по сути, заслуга Седулия, стремившегося настраивать свою паству по библейской строгости, неоспорима. Она даже решила, что попала все же в более или менее цивилизованное место. По крайней мере здесь она была полноправной госпожой, женщиной, которую почитали и слушались. Пожалуй, за всю свою полную событий жизнь она еще ни разу не испытывала подобной значимости собственного «я», когда могла так гордиться собой и осознавать, что она чего-то добилась, опираясь лишь на собственные силы.
Теперь к ее славе госпожи примешивалось еще и почитание как целительницы. Началось все, когда в середине мая Вазо, пропадавший в лесу около трех дней, приполз домой на карачках, опираясь на ладони и одно колено и волоча за собой раздробленную ногу. Когда у него началась лихорадка, Ренула стала голосить над ним, как по умершему, пока Эмма буквально не вытолкала ее из дома. И приказала Бальдерику помогать ей.
Вряд ли она надеялась совершить чудо, но спасти Вазо и попытаться помочь ему все же не лишиться ноги она решила попробовать. Когда-то она видела, как нечто подобное проделала в монастыре святой Магдалины известная врачевательница Геновева. И она возилась с Вазо, хотя он орал благим матом и даже пытался ее ударить, пока от боли не терял сознание. Бальдерик, весь дрожа от страха, помогал ей, и Эмма невольно восхитилась самообладанием мальчика.
Вообще она сдружилась с симпатичным парнишкой, болтала с ним, дурачилась. Он бегал повсюду за ней, как щенок, и с готовностью бросался выполнять любое ее поручение. Когда же к лету Вазо, хоть и опираясь на костыль, начал ходить, он вообще стал считать госпожу едва ли не волшебницей.
– Вы, как всемогущая богиня Ардонна, – говорил он, заглядывая ей в лицо с собачьей преданностью.
– Разве у духов леса принято вынашивать детей? – со смехом отвечала Эмма.
Теперь уже все знали, что их госпожа беременна. Эмма замечала, как люди шушукаются у нее за спиной, но продолжала ходить с высоко поднятой головой. И хотя жизнь в долине – с ее сплетнями, перерастающими в сенсацию, – так и бурлила вокруг нее, она скоро дала понять, что настоящая хозяйка выше подобных пересудов.
Однажды аббат Седулий напрямик заговорил с ней об исповеди. Но Эмма уже нашла себе духовного пастыря – все того же Маурина, который в связи со строительством большую часть времени теперь проводил в Белом Колодце. Седулий, по-видимому, почувствовал себя задетым ее недоверием. Губы его сложились в суровую складку. Но Эмма тут же отвлекла его, заговорив о другом. Ей необходимо разыскать Видегунда, а ей сообщили, что он порой наведывается в монастырь. Настоятель сразу насторожился.
– Зачем вам сей несчастный?
Эмма объяснила. По ее указанию вдоль всего фасада усадьбы пристроили крытую галерею, широкую и удобную, чтобы в дождь там сушить ткани или заниматься рукоделием в светлое время суток. А вот вид у галереи получился топорный, и неплохо бы перила и столбы подпор украсить деревянной резьбой. А все в один голос твердят, что лучшего резчика по дереву и камню, чем Видегунд, ей не сыскать. Ведь это он украшал строения аббатства?
Седулий кивнул.
– И не только украшал. Вы видели статую Девы Марии в базилике? Ее тоже выточил Видегунд. Что ж, я передам ему вашу просьбу.
После молитвы Эмма задержалась у статуи. Богоматерь была как девочка – тонкая, хрупкая, выточенная из светлого известняка столь мастерски, что казалась едва ли не живой. Воистину у Видегунда был божественный дар. Но в том, как было изображено украшение на Пречистой – на висках из-под обвивавшей чело ленты были вбиты веточки с ягодами, – просматривался местный обычай. Эмма видела, что так принаряжались на праздник девушки в округе. По-видимому, Видегунд мог взять за образец кого-то из местных красавиц.
Когда она возвращалась назад, то поделилась с Тьерри своим наблюдением. Парень с готовностью кивнул.
– Это же Эрмоарда, жена Видегунда, упокой Господь ее душу. А ведь когда-то красивая была девица, если не вспоминать, какой она стала, когда ее охватило буйство и она выла и визжала, бегая по лесу. Да и вообще они с Видегундом были красивейшей парой, когда стояли перед алтарем. Жаль, что все так закончилось. – И он сокрушенно вздохнул.
Эмме нравился Тьерри. По сути, он был первым мужчиной, с которым она так сдружилась в Арденнах. С ним всегда было весело, он ее постоянно смешил. У Эммы не было братьев, и она была рада завести себе одного. К тому же такого милого. Тьерри нельзя было назвать красавцем в полном смысле этого слова. Кривоногий, с длинной спиной, но сильный и гибкий, он обладал какой-то беспечной, бьющей через край энергией, и не поддаться его обаянию было просто невозможно. Эмма понимала, почему лица женщин светлеют при его появлении. Когда он приезжал в усадьбу, дочери Вазо и Ренулы просто висели на нем.
– Эй, скорей подрастайте, – смеялся он. – И тогда я женюсь на вас обеих.
Но пока-то Тьерри явно не спешил с женитьбой. В праздник мая, когда молодежь прыгала через костры, он намеренно старался вступить ногой в уголья и тут же начинал прыгать и говорить, что ни одна девушка теперь не захочет предстать с ним перед алтарем. Попасть ногой в костер считалось дурной приметой, и жизнь не сулила счастья той, что вступит в брак с обжегшимся. Хотя никто не сомневался, что оступается Тьерри каждый раз по собственной воле.
Сейчас, когда они плыли по ручью – Эмма расположилась на носу плоскодонки, а Тьерри стоял у кормы, – он весело напевал весьма двусмысленную песенку и хитро подмигивал Эмме. Голос у него был превосходный, и Эмма порой ловила себя на желании вторить ему. Но сдерживалась. Пение – это из прошлого, это сразу навевает воспоминания о серых бездонных глазах, восхищенно взирающих на нее. А это больно… Поэтому она молчала. Она знала, что, кроме пения, Тьерри превосходно умеет наигрывать на пастушьем рожке, выводя почти удивительные трели. Играл он и на маленькой флейте, и на лире, которую сам смастерил. Слова же песен выдумывал сам. Нелепые, смешные: о рыжей лисичке, которая сколько ни петляет, уходя от охотника, но рано или поздно попадет в его силки. При этом не сводил с Эммы лукавого взгляда. Но Эмма уже перестала придавать подобным взглядам какое-либо значение. Что бы ни думал Тьерри о связующем их «родстве», но он уже давно не давал волю рукам.
Эмма еще не забыла, как в первое время он подлавливал ее, стремился обнять. Тогда она пугалась не на шутку, злилась, могла и увесистую оплеуху отпустить. Но она не забыла, как во время одного из таких игривых нападений, когда Тьерри случайно провел рукой по ее животу, он вдруг застыл, отшатнулся и, к ее удивлению, покраснел. Он одним из первых узнал, что она в тягости, и с тех пор относился к ней бережно и почтительно. Это даже трогало Эмму. Пожалуй, если не считать погибшего друга Бьерна Серебряного Плаща, ей ни с кем не было так хорошо и весело. Но если для Бьерна она была запретна, как избранница Ролло, то Тьерри держался на расстоянии только благодаря тому, что оберегал ее как будущую мать.
Она смущалась, когда порой замечала удивительную нежность в светло-голубых, почти дымчатых глазах Тьерри, когда он из-под смоляной длинной челки украдкой поглядывал на нее. Чертами лица он очень походил на Эврара, но у мрачного мелита ни на малую толику не было того обаяния, каким природа наделила его сына.
Эмма уже знала, что Седулий жаловался на то, что Тьерри отлынивает от любой работы – ни к земле его не приручишь, ни к уходу за скотом, ни к работам на руднике. Он мог неплохо валить лес, но эта работа ему быстро надоедала, и он отказывался, говоря, что не выносит стонов деревьев, когда они плачут под топором. Охотник из него тоже неважный. Он мог пробродить день с луком и прийти ни с чем. Потом отшучивался, что жалеет зверя. Только на праздниках ему было самое место – там он всегда был заводилой, пел, плясал, мог развеселить любого.
– Шут, фигляр – да и только, – ворчал Седулий.
Но Эмма отметила, что настоятель симпатизирует Тьерри. Даже на его любовные шашни с девушками и замужними женщинами смотрит куда покладистей, чем на те же прегрешения Бруно.
– По крайней мере он умудрился не обидеть ни одной. Конечно, все это грех, но женщины после Тьерри только счастливее становятся. Не то что их мужчины. Те жалуются, что парень их жен и невест как привораживает и никакими запретами их не отвадишь от Тьерри. Эх, я не удивлюсь, если чей-нибудь отец или муж однажды сломает парню хребет.
Эмма на этот счет не опасалась за «брата». Во время празднования Пасхи, когда мужчины устроили бои на палках, она наблюдала, как ловко умеет сражаться Тьерри. Поистине здесь он был настоящим сыном своего отца. И Эмма тогда еще пришла к выводу, что Эврар поступил бы справедливо, если бы взял Тьерри в свой отряд и сделал из него воина.
Они уже подплыли к месту, где ручей вливался под свод пещеры, уходя в гору, когда она спросила юношу, хотел бы он стать воином, как его отец. Тьерри ответил не сразу. Возился, устраивая на носу плоскодонки факел – под горой их ожидал полнейший мрак. Но, когда, оттолкнувшись шестом, он по течению ввел лодку в темную сень подземелья и по-прежнему не ответил, она повторила свой вопрос. Тьерри не отшутился по обыкновению, а сказал на удивление серьезно. И тихо:
– Господин Эврар знает, что я его сын. Но его больше устраивает, что я сын его литки и по закону тоже являюсь его подневольным. Не думаю, что он что-то захочет сделать для меня.
Эмма промолчала, поняв, что неожиданно задела больное место юноши Тьерри – беспечного, как мотылек… И одновременно она ощутила злость. Злость на Эврара. Он ведь знает, что Тьерри его сын, его плоть и кровь. Но предпочитает видеть в нем еще одну крепостную душу. А сам шляется по всему миру. Как одинокий волк. Нет, не волк, а пес. Пес герцога Ренье, готовый не задумываясь выполнить любое его приказание. И с ней наверняка он поступил так же. Конечно, она не забыла, как он спас ее. Но сейчас считала, что и это он сделал по указке Ренье. А потом завез сюда и бросил. Забыл, как это и было угодно Длинной Шее. Ни одной весточки она не получила от него с тех пор.
Красноватый свет факела бликами ложился на воду, порой из мрака выступали огромные колонны сталактитов. Это было впечатляюще, даже красиво. Но Эмма никогда не любила подземелья. И хотя она часто, сокращая путь, проплывала здесь, все же каждый раз чувствовала себя неуютно. Она уже знала, за каким поворотом живут летучие мыши, когда из воды появится обломок скалы.
Эмма невольно поежилась. Откуда-то появилось странное чувство, что за ней кто-то следит. Да и Тьерри, казалось, было не по себе. Порой, опираясь на шест, он оглядывался, точно пытался увидеть что-то.
– Однажды в наших краях поселился оборотень, – неожиданно сказал он, поддавшись, видимо, мрачным воспоминаниям от навеянного подземельем мрака.
Эмме стало не по себе.
– Тьерри, я прошу, не надо. Не рассказывай ничего.
Он рассмеялся, довольный ее испугом, но и не подумал уняться. Голос его стал угрожающе тихим.
– Сначала его жертвой пал один из монахов, брат Гарен. Правда, среди монастырской братии он всегда был черной овцой в стаде. Часто напивался и даже вел богохульные речи, сомневаясь в непорочном зачатии Девы Марии. Но когда его нашли всего словно изорванного, то монахи несколько дней молились за упокой его души. А после обошли всю округу, кропя святой водой, а наш славный парень Бруно устроил прямо настоящую облаву на оборотня.
– Все! Все! – закричала Эмма, но Тьерри не желал униматься.
– Будь это зимой – решили бы, что волк, а так… А второй попалась бедняжка Эрмоарда, бесноватая жена Видегунда. Недоглядел, видно, Видегунд, был на охоте, а она, как всегда, сбежала. Потом он сам не свой приплелся в монастырь, рассказал, как нашел ее, изуродованную.
– Тьерри, я тебя умоляю! – закричала Эмма чуть не плача.
Подобные россказни, да еще среди этого холодного мрака, когда ее так и тянуло оглянуться и увидеть в темноте нечто… наблюдающее за ней.
Тьерри оглянулся, увидел, что она от ужаса побледнела как полотно и близка к истерике, стал успокаивать ее. Ведь с тех пор оборотень исчез. Но Эмма все равно была обижена на него, не пожелала даже проститься, когда он доставил ее в усадьбу.
Вскоре Эмма поняла, что Седулий не спешит исполнить свое обещание насчет Видегунда. Тьерри (она не смогла долго на него сердиться) поведал ей, что Видегунд пару раз наведывался в Святой Губерт, но то ли Седулий и в самом деле не хотел направлять дикого юношу в Белый Колодец, то ли тот сам не спешил, но он так и не появился в усадьбе. Эмма скорее склонялась, что это исходит от Седулия. Он столько сил вложил в свой монастырь, создав почти чудо в этой глуши, что ему явно не хотелось, чтобы поблизости было еще хоть что-то подобное.
И тогда она решила сама разыскать юношу. Расспросила, где находится хижина лесного охотника, прихватила с собой для охраны собак, а в качестве сопровождающего – Бальдерика и отправилась в лес. Она уже хорошо знала округу, которую исходила в поисках лекарственных трав, но сейчас, с наступлением лета, когда из-за округлившегося живота ей стало трудно наклоняться, она только искала травы, а рвал их для нее Бальдерик. Причем выполнял это явно без удовольствия, а только чтобы угодить госпоже. Но это имело и свои хорошие стороны. Выражая недовольство, Бальдерик становился молчаливым, а Эмме как раз этого и хотелось. Она так уставала от шума и сутолоки, от постоянных забот и обязанностей, что ей просто хоть изредка хотелось побыть одной.
Подумать только, оказаться в такой глуши, а жить в такой суете! Конечно, она всю жизнь была в гуще событий и всегда наслаждалась этим. Но то ли она повзрослела, то ли после всех душевных переживаний в ней что-то надломилось, но она получала удовольствие лишь от уединения.
Они поднялись вверх по склону. Эмма на миг остановилась, переводя дыхание. Пахло нагретой солнцем хвоей, мятой, нежной лиственной порослью, цеплявшейся за склоны меж каменистых насыпей. Эмма наслаждалась этой красотой. Лес чаровал ее, как когда-то в юности, когда она беспечной Птичкой порхала среди зелени, разыскивая лесных эльфов. Да и сейчас она замирала, вслушиваясь в шум леса, словно желая услышать веселый смех лесных божков.
Они уже давно миновали переброшенные от дерева к дереву жерди, своеобразную ограду, какую местные жители возводили, чтобы скотина не забредала далеко в лес. Не попадались больше пни и засеки.
– Вы не устали, госпожа Эмма?
Она отрицательно покачала головой, невольно умиленная вниманием подростка. Псы деловито сновали по кустам, один раз залились лаем, загнав на самую макушку ели белку. Эмма осторожно перешагивала через выступившие на поверхность корни деревьев, выгибающиеся подобно застывшим гигантским змеям. Огромные ели стояли так плотно, что даже сейчас, в полдень, здесь царил полумрак и солнце едва пробивалось сквозь сомкнутые кроны. Но из-за удушливой жары, что установилась в последнее время, лесная прохлада была приятна.
У небольшого лесного источника они сделали остановку. Собаки послушно распластались на земле, высунув языки. Небольшой родничок бил ключом и тут же исчезал без журчания, словно впитываемый рыхлой почвой. Вода была кристально чистой, холодной, с мягким привкусом земли. А рядом, для почитания божества источника, был сложен алтарь – груда камней, и среди них – некое подобие пьедестала, изображение божества, которое, видимо, разбили ревностные христиане. И тем не менее, перекусив, Бальдерик плеснул из мехов немного молока в землю – дар хранителю источника. Эмма еще не забыла, как сама делала такие подношения старым божкам. Да и почему не сделать – живя в такой глуши, не грех уживаться с духами леса.
– Мы почти рядом, – сказал Бальдерик. – Никто не селится в лесу, чтобы не было поблизости воды.
Лесная хижина Видегунда располагалась на лесной прогалине, и вид ее сразу восхитил Эмму. Высокая крыша из аккуратно уложенного тростника, бревенчатые стены побелены известкой. И повсюду резьба – на двери, на столбике навеса у входа, на ступеньках. Даже торчащие из-под нависающей кровли подпоры походили на замысловато изогнутые листья папоротника. Однако самого Видегунда дома не оказалось. Эмма расстроилась. Проделать такой путь, и все зря. Она предложила немного обождать, и Бальдерик, обнаружив невдалеке заросли черники, с готовностью согласился.
Эмму поразила чистота в домике. Земляной пол чисто выметен, в очаге береста и растопка, стены завешаны шкурами, на убогом ложе в углу целый ворох меховых покрывал. Эмма невольно представила, как жил здесь странный юноша со своей бесноватой женой, и внутренне содрогнулась. У крыльца замысловатая скамейка с резными кабаньими головами по бокам, а на седалище лежали деревянные поделки – изображения животных: лисиц, оленей, птиц. Выполнены мастерски – даже оперение птичек было выточено. Надо будет позже, когда у нее появится дитя, попросить Видегунда сделать игрушки.
Дитя. Она закрыла глаза, прислушиваясь к жизни, таящейся внутри ее. Обычно, отвлеченная заботами, она едва выкраивала время задуматься о том, что ее ждет. Но дитя росло, и из тайного изнурительного сосания под ложечкой, от которого поначалу кружилась голова, его жизнь перелилась в глухие, беспрестанные толчки. Эмма помнила, как обрадовалась, ощутив в себе движения этой новой жизни. Сперва слабые, словно плеск рыбьих плавников, а теперь беспокойные, постоянно напоминающие о себе. Но она была рада этому беспокойству. Порой ночью она не могла уснуть, так колотился в ней малыш. Лежала, улыбалась в темноте.
Она положила руку на округлившийся живот.
– Ты будешь очень сильным, малыш. Таким сильным, как твой отец. И таким же неугомонным, как твоя мать. Я буду очень любить тебя.
Когда она ждала своего первенца Гийома, она была еще очень юна и не ощущала столь остро свое материнство. Тогда ее ребенок являлся для нее прежде всего символом ее победы над Ролло, средством объединить ее с тем, кого она избрала. Да и после она больше внимания уделяла своим светским обязанностям и жадной любви к Ролло. Лишь расставшись с Гийомом, она поняла, как бесконечно он был ей дорог. Но Гийом оставался в Нормандии… Любимый сын герцога Нормандского, его наследник… Если, конечно, Гизелла не нарожает ему новых, законных сыновей. А Эмма, затерявшаяся в глуши Арденнского леса, за много лье от своего сына, возможно, никогда не узнает, как сложилась судьба ее первенца. Но в одном она уверена – Ролло любит Гийома и никогда не обделит его.
А ее второй ребенок… О, это будет только ее дитя. Она не сможет одарить его той властью и почетом, какие с рождения принадлежат Гийому, но она посвятит ему жизнь, отдаст ему всю свою любовь: и ту, что предназначалась Гийому, и ту, что выстрадала для этого ребенка, и ту, что принадлежала их отцу.
Из леса вышел Бальдерик, неся полные пригоршни черники. Темные сочные ягоды были сладкие, как вино.
– Думаю, нам нечего здесь оставаться, – говорил подросток. – Видегунд мог уйти далеко, и его может не быть несколько дней. Дикий человек – в лесу ему лучше, чем с людьми.
Эмма вздохнула. Что ж, выходит, они проделали столь долгий путь напрасно. Жаль.
Им надо было вернуться до наступления сумерек. Но они не одолели и половину пути, когда собаки вдруг с громким лаем кинулись вперед. И тотчас из зарослей раздался испуганный женский визг. Эмма громко кричала, подзывая своих охранников. Натасканные псы вернулись, глухо ворча, рычали, описывая круги вокруг хозяйки. В неглубокой лощине, за буреломом, Эмма заметила убегающее лохматое существо. В растрепанных темных волосах застряли шишки и хвоя, от плаща из плохо выделанных шкур даже сюда долетала вонь. Неудивительно, что псы приняли ее за зверя.
– О небо! Кто это еще? – удивилась Эмма.
Бальдерик на всякий случай сделал жест, предохраняющий от темных сил.
– Это Ута. Люди говорят, что она ведьма.
– Бр-р… – Эмма передернула плечами. – Кто только не водится в здешних лесах!
Бальдерик тут же стал рассказывать, что Ута появилась в окрестностях несколько лет назад и хоть сторонилась людей, но была безвредной. Даже полезной. Женщины порой ходили к ней – кто вытравить плод, кто за приворотным зельем.
Но через несколько дней Эмма сама познакомилась с местной ведьмой. Как-то на закате, когда Эмма сидела на галерейке за прялкой, с которой должно было сойти одеяльце для будущего ребенка, она услышала какой-то шум за оградой, а работники, пилившие дрова на хозяйственные постройки, замерли, уставившись на что-то в проеме открытых ворот. И тогда Эмма увидела лохматое, озирающееся по сторонам существо, в котором сразу узнала виденную недавно колдунью. Следом бежали мальчишки, улюлюкали, даже кидали камни. Когда Эмма прикрикнула на них, они отстали, а Ута, заслышав ее голос, сразу засеменила к ней. Сказала, глядя исподлобья:
– Не поможешь ли ты мне?
И она протянула руку, темную и раздувшуюся от нарыва.
Эмма отложила работу и взглянула на женщину. Маленькая, сморщенная, худая – острые скулы сейчас словно прорвут кожу над впавшими щеками. Но торчавшие в разные стороны колтуны бурых волос – без единой седой пряди; бог весть сколько ей лет. В темных глазах страх затравленного зверя, кажется, одно резкое движение – и она бросится прочь, умчится в свое убежище под корягами. И воняло от нее ужасно.
Руку пришлось вскрыть от локтя до запястья. Очистить и, чтобы уменьшить боль, приложить примочки из белладонны и коры дуба. Продолжалось это довольно долго, и за все время Ута не издала ни звука, только лицо ее под слоем грязи стало совсем бескровным. Когда она уже с перевязанной рукой сидела с отрешенным видом, чуть покачиваясь, Эмма, чтобы отвлечь ее от боли, стала разговаривать с ней, задавать вопросы. Нехорошо, когда человек так сосредоточен на своих муках.
– Почему ты пришла ко мне, а не в монастырь? Там ведь есть лекарь.
– Да, я знаю, – спокойно ответила Ута. – Толстяк Иммон. Может, он и в самом деле лекарь, но я не люблю длиннополых попов, разрушающих старые алтари наших предков. И презираю их молитвы.
Богохульные речи. Эмма нахмурилась.
– Ну а я? Я ведь тоже христианка и часто молюсь. И все же ты выбрала меня?
Впервые Ута перевела на нее взгляд.
– Весть идет – в долину Белого Колодца упала звезда. Люди видели ее свет на небе – и появилась ты.
– Ну нет, – засмеялась молодая женщина. – Спроси кого угодно, я прибыла еще до того, как появилась комета.
Но Ута словно ничего этого не слышала.
– Ветер несет по ветвям деревьев весть, птицы разносят ее по небу, даже вода в ручьях умеет рассказывать. И я знаю, что в глуши Арденнского леса появилась звезда – женщина столь прекрасная, что даже лесные феи и девы попрятались, стыдясь того, что никто уже не назовет их красивейшими.
Она говорила, как когда-то известный Эмме друид Мервин. Она невольно заслушалась, немного зачарованная и довольная столь необычной похвалой.
– Разве может беременная женщина соперничать с легкими лесными духами?
– Может, еще как! Ее материнство – то, что несет ей счастье. Это я вижу сейчас. Тебе никогда не придет желание избавиться от ребенка, обронить его в очаг или завалить каменьями. Даже если ты будешь голодать. А значит, силы добра в тебе главенствуют над мраком, обступающим смертного. И эта доброта, как звезда, сияет в тебе и отгоняет все темное, что хочет протянуть к тебе руки.
– Ну, – невольно фыркнула Эмма, – раньше меня мало кто мог бы назвать доброй.
Ута уже поднялась и пошла к выходу. Эмма хотела ее остановить, уж лучше той переночевать в усадьбе, чтобы она могла еще раз перевязать рану.
– Не стоит, – хмуро оглядываясь, жалась к двери колдунья. – Я сама кое-что смыслю. Будь это левая рука, могла бы обойтись и сама.
Эмма различила раздражение в голосе. Что ж, она больше не станет ее уговаривать. Не такое уж и счастье вдыхать в себя вонь лесной ведьмы. Пусть уходит, ибо она не такая уж и добрая, как говорит Ута. Но, задержавшись в дверях, Ута проговорила, словно прочитав ее мысли:
– Ты была очень добра со мной. А Ута никогда ничего не забывает.
Эмма, захваченная новыми заботами, вскоре выбросила из головы странную лесную гостью. Ей приходилось заново вспоминать все, чему учили ее еще в монастыре Гилария-в-Лесу: ткать, делать сыр, доить коров, топить сало на свечи, красить ткани. Теперь Эмма передвигалась тяжело, часто уставала, но тем не менее ей словно хотелось доказать себе, что любая работа ей по силам.
Праздник летнего солнцестояния, о котором говорила вся округа с первых летних дней, выдался холодным. Но это мало кого разочаровало: во-первых, тех, кто хотел натешиться запретной любовью, это не остановило, а во-вторых, люди всерьез стали опасаться засухи. С последней майской грозы не выпало ни одной капли дождя, даже ручей в долине обмелел. Лесные жители жаловались, что лес уродил мало орехов и желудей и нечем будет кормить скотину. Трава на склонах пожухла и высохла. Люди стали опасаться пожаров. И хотя в день летнего солнцестояния они катили с горки прочь от селения зажженные колеса, чтобы отвести угрозу пожара, страх по-прежнему гнездился в их умах: если и дальше так продолжится, то голод неминуем.
У Эммы же были другие заботы. Ее ребенок и усадьба. Она уже придала ей божеский вид, даже окошки, обычные отверстия в стене, закрываемые в ненастные дни толстой шкурой, теперь прикрывали кованые решетки со вставленными кусочками прозрачного горного хрусталя. От этого в доме сразу стало светлее, он приобрел какой-то благородный вид. Даже управитель Вазо нашел, что так лучше. Теперь, когда он стал калекой, его спесь поубавилась, он заискивал перед Эммой, старался ей помогать, по-видимому, опасаясь, что новая госпожа может лишить должности калеку, а ему в таком состоянии в селении не прожить. Поэтому он с охотой работал, резал по дереву, затачивал ножки скамеек. Даже люльку для ее будущего ребенка смастерил, всю изукрасил затейливым резным орнаментом.
– Обойдемся и без Видегунда, – хитро подмигнул он Эмме, зная, что она огорчена, что так и не смогла связаться с этим странноватым резчиком по дереву.
У Эммы теперь была новая забота. Она еще не забыла, как ее донимал дым в холодное время, и ей хотелось устроить над открытым очагом в центре помещения железную вытяжку. Для этого ей надо было отправиться на рудник. Он располагался недалеко от селения, надо было лишь миновать узкий проход меж склонами, ведший в соседнюю долину.
В тот день ее сопровождал Тьерри. Эмма тяжело взобралась на деревянную колоду, а с нее – на широкую спину белого иноходца. Тьерри вел коня под уздцы и беспрестанно шутил. Эмма понимала, что Тьерри часто отлынивает от работы, прикрываясь тем, что ему необходимо помогать госпоже, но с ним всегда было весело, и она с удовольствием принимала его общество и всячески прикрывала «братца» перед аббатом Седулием.
Они миновали узкий скалистый коридор и оказались в болотистой низине среди скал. Растительность здесь имела бурый мрачный цвет, да и вся округа казалась темной, мрачной. Но здесь всегда было много людей, слышались крики команд, дымили печи, и черный дым словно никогда не исчезал над болотистыми долинами. Вся земля была испещрена ямами, из которых выкапывали руду, ехать приходилось осторожно, и Тьерри умолк, весь сосредоточившись на том, чтобы безопасно провести коня по узкой тропинке.
Работники Белого Колодца копали землю, мимо сновала другая вереница людей с гружеными тачками, наполненными почвой с красноватой рудой. Тут же еще несколько человек, в основном женщины и дети-подростки, стояли у наклонного желоба, куда опрокидывали содержимое тачек. Они взбалтывали протекавшую по желобу воду руками, чтобы вода уносила землю, оставляя более тяжелую руду.
В работе участвовало все население Белого Колодца: одни копали, другие выбирали комья руды, третьи разбивали их на куски. Лязг и грохот стояли вокруг неимоверные. Немного в стороне, под нависающей скалой, присланные в помощь из аббатства крестьяне деловито толкли что-то в каменных ступах тяжелыми пестами.
В этот жаркий день они были обнажены, пот оставлял влажные потоки на их темных телах. Работа на руднике считалась особенно тяжелой, и аббатские крепостные сурово косились на беспечно разгуливавшего с Эммой Тьерри.
Эмма заметила Бруно возле одной из печей, он следил за плавкой. Рядом стояли монахи-учетчики, считавшие складываемые в корзины уже готовые бруски – болванки, какие следует отправить на продажу. При виде Эммы они приветливо закивали головами. Но вид у них был невеселый. Почти все работники в этот жаркий день были полураздеты, слугам божьим приходилось потеть в своих темных шерстяных рясах.
Бруно лишь мельком покосился на Эмму и продолжал следить за работой доменных печей. Жар здесь стоял неимоверный. Под печами, сложенными из известняка, скрепленными раствором из песка и глины, на круглых, потемневших от копоти валунах, горел жаркий огонь. Несколько работников раздували его мехами. Они работали без перерыва много часов, и Эмма уже знала местную поговорку: «Лучше со сварливой бабой жить, чем железо варить». Бруно следил за их работой, отдавал команды: нельзя было и слишком распалить огонь или сделать его слабым – тогда пропадет вся работа.
Эмма с невольным уважением глядела на старосту. Как и все, он был полураздет, лишь в кожаном переднике, надетом на сильное мускулистое тело. Длинные волосы стянуты ремешком, коротко подрезанная борода завилась от жара. Бруно осторожно ощупал печь, втянул ноздрями воздух. Под двумя печами велел продолжать работу, третью приказал разбивать. Железо поспело.
Большими клещами, задыхаясь от жара, он вытащил темно-коричневый ноздреватый кусок из общей массы – крицу. В дело сразу вступили кузнецы, стали проковывать крицу, пока она не остыла. Только теперь Бруно повернулся к Эмме, подошел, вытирая руки о передник. И Эмму, как всегда, повергло в дрожь ощущение мощи, исходящей от старосты, – столь же явственной, как капельки пота у него на плечах. Она отвела взгляд, стала говорить, зачем прибыла. Говорила спокойно, не выдавая волнения.
Он слушал с обычным мрачноватым выражением лица. Только и сказал: «Сделаю».
Эмма вдруг заметила, что Бруно не сводит взгляда с Тьерри.
– А что делает здесь этот бездельник?
Парень глядел на него с вызовом, белозубо улыбаясь.
– Госпожа пожелала, чтобы я сопровождал ее. Нам хорошо вместе, не так ли, сударыня?
Эмма заволновалась. Взгляд, которым глядел на ее «братца» Бруно, не предвещал ничего хорошего, а Тьерри словно специально провоцировал старосту.
– Я уже говорил с преподобным Седулием, чтобы он прислал тебя на рудник. Людей и так не хватает.
– Боже упаси, Бруно. Я ведь тут только все испорчу. Здесь самое дело для тебя. Я же могу только полюбоваться со стороны, понаблюдать, как ты потеешь и покрываешься сажей у огня.
– Тьерри! – возмущенно воскликнула Эмма, но было поздно.
Бруно одним скачком оказался подле юноши, схватил его за горло огромными, как клещи, руками.
– О, Пречистая! Да разнимите же их! – кричала Эмма, цепляясь за гриву заволновавшегося коня.
Никто не тронулся с места. Работа остановилась, все с интересом наблюдали за происходящим. Знали, что меж этими двумя из-за прекрасной хозяйки Белого Колодца давно идет соперничество, и сейчас все ожидали, чем же оно закончится. Люди из Белого Колодца даже стали подзадоривать своего старосту выкриками.
– Бруно, прекрати! – требовала Эмма.
Тот словно и не заметил окрика. С холодной яростью душил Тьерри, наблюдая, как потемнело у того лицо. Тьерри безуспешно старался разнять сжимавшие его горло пальцы. А потом, неожиданно собрав последние силы, хлопнул старосту по ушам. Тот резко отшатнулся, хватаясь за голову, зарычал сдавленно, весь согнулся от боли. Тьерри все еще тяжело дышал, массируя горло, потом неожиданно шагнул вперед, резким выпадом ноги опрокинул Бруно на землю. Потом еще раз ударил. Казалось невероятным, что он мог свалить такого богатыря, но тем не менее он побеждал. И теперь люди из селения Святой Губерт весело кричали, свистели, улюлюкали.
Эмме пришлось остановить Тьерри. Но тот опомнился и сам, когда Бруно, все еще мотая головой и задыхаясь, стал делать попытки встать. Видимо, понял, что пора отступить. Резко отскочил в сторону, побежал. И опять сторонники старосты провожали его криками и свистом.
Бруно, казалось, готов был кинуться вдогонку, но удерживало чувство долга. Из-за этого происшествия работа на руднике совсем остановилась. Он стал кричать, отдавать приказы. На Эмму глядел исподлобья.
– Клянусь всеми духами этой земли – я убью этого выродка!
Эмму прошиб озноб. В словах Бруно было столько ненависти, что она испугалась, что он не преминет выполнить свою угрозу. Если Тьерри не возьмет под защиту Седулий. Надо будет переговорить с настоятелем. Он один имел влияние на Бруно.
Тьерри она нашла в проходе из долины рудника. Он ожидал ее, сидя на выступе скалы. Что-то сказал, но она не разобрала слов. Горло Тьерри опухло, каждое слово вызывало гримасу сдерживаемой боли.
– Едем, я приготовлю тебе полоскание.
Уже в усадьбе, ухаживая за Тьерри, она рассказала ему об угрозе старосты. И когда юноша, как всегда, стал отшучиваться, накричала на него, сказала, чтобы он не смел более приезжать к ней, ибо отныне в Белом Колодце она ему не заступник.
– Бруно разгневан, и он сильнее тебя.
– Но все же сегодня я победил его! – кипятился Тьерри.
– Бруно поклялся убить тебя. А мне бы этого не хотелось.
Тьерри замер на полуслове, поглядел на Эмму так нежно, что она смутилась.
– О, госпожа, если я буду знать, что хоть одна слезинка прольется из этих прекрасных глаз, – мне и смерть будет не страшна. – Его глаза так и лучились обожанием.
Эмма смущенно взлохматила ему волосы.
– Лучше я буду приезжать к тебе в Святой Губерт, и мы будем вместе смеяться. А Бруно… Он опасен и очень силен. Ты ведь слышал, что он в одиночку заломил медведя. И видел шрамы у него на спине и на лбу.
Тьерри вдруг весело расхохотался.
– Ну, насчет спины не знаю, а на лбу у него отметины явно не от медвежьих лап.
И он поведал Эмме забавный случай, когда Бруно гостил в монастыре и изрядно перепил с братом Бертином. Бертин – монастырский скотник, и в тот день ему надо было заколоть барана. И вот, после очередного ковша медовухи, они отправились в хлев. Бруно вызвался помочь, велел Бертину держать барана, а сам резанул тесаком. Но, видимо, медовуха сделала его неловким, удар пришелся вкривь и только ранил скотину. Баран вырвался, обрызгав неудачных забойщиков фонтаном крови. Дверь они за собой не прикрыли, и обезумевшее животное выскочило наружу. За ним – Бертин, а следом – Бруно, все еще с окровавленным тесаком. А в это время монастырский лекарь Иммон копал грядки за стеной монастыря. Возясь с землей, он как-то не заметил проскочившего барана, но когда следом пробежал окровавленный Бертин, решил, что стряслось что-то ужасное. А тут появился Бруно с тесаком. И тогда толстяк Иммон подумал, что после хмельной медовухи Бруно впал в буйство и напал на Бертина. Отважный лекарь выскочил наперерез Бруно и со всей силы огрел его лопатой по темени. Сам же выхаживал его потом.
Эмма весело смеялась, слушая Тьерри, но затем настояла, чтобы он ушел.
– Вы приедете ко мне? Или малыш, которого вы носите под сердцем, задержит вас в Белом Колодце?
Она пообещала, хотя знала, что лжет. Теперь ей все сложнее было отправляться в путь. Спина ее начинала от долгого пути болеть, ноги затекали. Нет, видимо, ей придется просто передавать Тьерри весточки через монахов. Хотя она и будет скучать по «братцу».
В августе Седулий отправился продавать железо в Льеж, а вернувшись, привез гораздо меньше, чем обычно, муки. Из-за засухи и грозившего неурожая цены на хлеб необычайно возросли. Теперь вся надежда была на лес – основной кормилец арденнских жителей. Люди помногу охотились, а женщины коптили мясо, зная, что каждая прокопченная тушка спасет в голодные дни зимы чью-то жизнь.
Дни стояли необычайно жаркие. Ветер, порой врывающийся в долины, походил на раскаленное дыхание плавильной печи. Трава совсем выгорела и пожелтела, а ручей обмелел, и из него исчезла рыба. Зато в горах из подземных родников по-прежнему била вода и в диких озерах среди леса плескалась форель. Теперь женщины каждый день уходили в лес, ловили рыбу и коптили ее там же, а потом возвращались в селение, истекая потом под тяжестью ноши. Но все же коптить рыбу в лесу, где было заметно прохладнее, было предпочтительней, чем в опаленной солнцем долине.
Однажды, когда стоял полуденный зной, Эмма мыла в доме терновые ягоды для наливки. Ей помогала младшая дочь хозяев десятилетняя Обрея. Больше в доме никого не было – Ренула ушла к лесному озеру коптить рыбу, Бальдерик и старшая хозяйская дочь Рустика были отправлены помогать на руднике, а Вазо… Эмма порой прислушивалась к стуку над головой. В этот знойный день, когда жизнь в селении замерла, эти звуки казались оглушающими. Но Вазо, с тех пор, как увлекся резьбой по дереву, удержу не было. Вчера он выточил деревянного конька, а сегодня вознамерился установить его на крыше. Эмма, глядя, как он, оставив костыль, карабкается на кровлю, несколько раз отговаривала его. Вот вернутся вечером мужчины, тогда и установим. Однако Вазо утверждал, что лучше его конька никто не установит. Даже палящий зной не мог его остановить.
Эмма ссыпала ягоды в чан, и они только собирались с Обреей установить его на огонь, как на улице что-то случилось. Послышался грохот, что-то упало, а затем раздались оглушительные вопли Вазо. Эмма с девочкой кинулись во двор и обнаружили голосившего возле упавшей лестницы управляющего.
– Убился! Ох, убился! – орал Вазо.
Эмма ощупала его и, кроме пары треснувших ребер, ничего смертельного не обнаружила. Вазо даже смог доковылять до ложа. Но при этом не прекращал стонать и утверждать, что, видимо, настал его смертный час.
– Умолкни! – прикрикнула на него Эмма. – Ну хочешь, я позову тебе священника, чтобы исповедаться?
У Вазо округлились глаза. Уж если и госпожа думает, что он помирает, то дела совсем скверные. Эмма рассчитывала, что если прибудет монах, то они на пару убедят управляющего, что нет ничего страшного, но теперь поняла, что совершила ошибку. Вазо рыдал в голос, слезы градом стекали ему в бороду, и он твердил, что если ему пришла пора помереть, то ему нужен священник и Ренула, ибо свои последние минуты он хочет провести со спутницей жизни.
Как Эмма его ни утихомиривала, он только расходился. Просил кликнуть к нему жену. А тут еще Обрея с перепугу начала голосить и, заливаясь слезами, льнула к отцу.
«Черт с вами, – подумала Эмма. – Придется все-таки идти на озеро за Ренулой. Далековато, конечно, не менее чем час идти. Но хоть в лесу отдохну после духоты у очага и этих воплей».
Дорогу к озеру она знала хорошо. Шла не спеша, наслаждаясь прохладным сумраком леса. Как всегда, ее охраняли псы, и она чувствовала себя спокойно. Ренулу она нашла в одиночестве. Ее тоже охранял лохматый волкодав, встретивший своих братьев радостным лаем. Поначалу Ренула заволновалась, стала высказывать Эмме, что той в ее положении не следовало отправляться так далеко.
– Если бы я осталась в усадьбе, то совсем бы сошла с ума от воплей твоего супруга и дочери. Или, того хуже, разродилась бы раньше времени. А мне еще как минимум месяц носить.
Но едва она поведала Ренуле, что случилось, как та изменилась в лице, и хотя Эмма пыталась ее успокоить, говоря, что ничего серьезного с Вазо не случилось, тут же заторопилась домой.
– Вы тут последите за рыбой, госпожа? Я ее только уложила. А я скоренько пришлю за вами кого-нибудь.
Что Ренула попросту забыла о ней, Эмма поняла, когда прошло часа два. Но не очень-то огорчилась. Она была занята делом, время летело быстро, и Эмма со снисходительной улыбкой размышляла о сильнейшей привязанности этих немолодых супругов. Хотела бы и она вот так с верным другом встретить закат своей жизни. И перед ней всплыло то живое единственное лицо, с кем она хотела бы провести всю жизнь. И тут же, в который раз, она запретила себе думать о прошлом.
Эмма следила, чтобы уголья не остывали, накладывала на решетку рыбу и покрывала ее листьями дуба и бука, чтобы задерживать дым и чтобы рыба лучше прокоптилась. В свободные минуты она просто сидела, бездельничая, расслабленная и умиротворенная, машинально поглаживая голову черной собаки, примостившейся рядом. Но вот собака подняла голову, навострила уши и напряглась. Глухо зарычала. Но тут же Эмма различила топот копыт. Ей стало не по себе. Она вскоре явственно различила звон металла. Кто бы это мог быть – одинокий всадник, крупной рысью несшийся по каменистой тропе с восточной стороны?
Эмма была наслышана о диких людях, скрывавшихся в Арденнах от закона. Но за все это время, что она жила здесь, была лишь одна стычка с ними, да и то далеко в горах, на горных пастбищах, куда пастухи на все лето выгоняли овец. Конечно, приближавшийся всадник не обязательно мог быть разбойником, но Эмма чувствовала себя особо уязвимой. У нее не было с собой никакого оружия, чтобы защищаться, только железный трезубец, которым добывали скопившуюся в озере форель. Но его и оружием-то можно было назвать лишь с натяжкой. Оставалось надеяться лишь на собак. Эти огромные преданные звери не дадут ее в обиду.
Всадник приблизился. Над низкими зарослями кустов на склоне уже блеснуло острие его копья. И тотчас собаки сорвались с места и с глухим ворчанием бросились вперед. Лай их был полон ярости. Послышалось испуганное ржание лошади, звук хлыста, и одна из собак взвизгнула. Громкий яростный крик всадника тут же сменился сочными ругательствами. Тогда Эмма поднялась и сквозь кустарник поспешила на помощь прибывшему. Или собакам, ибо, узнав голос всадника, понимала, что он достаточно ловок и безжалостен, чтобы расправиться с ее любимцами.
Псы были хорошо натасканы. Вернувшись к хозяйке, сели, еще со вздыбленными загривками. Малейший знак – и вновь кинутся на чужака.
Эмма глядела на подъезжающего Эврара.
– Благо тебе, Меченый.
– И тебе, Птичка.
Он внимательно оглядел ее.
Еще несколько дней назад, будучи в аббатстве Ставло, что не так далеко от Белого Колодца, он и не думал, что ему придется сделать крюк и посетить усадьбу в Арденнах, но неожиданно он встретил там брата Маурина и других монахов, привезших в Ставло рукописные книги, какие им заказали в аббатстве. Эврар и не собирался расспрашивать их о «дочери», но эти бенедиктинцы сами навязали ему компанию, рассказали об Эмме: как ладно она справляется с хозяйством, какая она отменная врачевательница и благородная госпожа. «Звезда» – так прозвали ее в Арденнах, и скоро у них появится маленькая Звездочка, ибо госпоже Эмме вот-вот рожать.
И тут Эврар опешил. И решил все же наведаться к Эмме. Если у нее родится дитя, то в Лотарингии появится новый принц или принцесса. Если, конечно, Эмма не понесла от этого пса Леонтия. Да, ему нужно встретиться с ней и узнать, в чем дело.
И теперь, соскочив с коня, ведя его на поводу, он не сводил с Эммы пристального взгляда. Он отметил для себя, что она не одичала в глуши, а выглядела так, словно лишь вчера покинула дворец в Реймсе. Та же горделивая осанка, достоинство в каждом движении. Одета-то, конечно, бедновато – в грубое домотканое платье ржаво-бурого цвета, но с вытканным у горла и на уровне колен темно-синим узором. Платье было свободным, но отнюдь не скрывало выступающего шаром живота Эммы. И от этого в хрупкой прелести этой девочки было что-то трогательное. Но держалась она все с тем же независимым видом, который прежде так раздражал Эврара. Даже коса, обвившая ее голову, придавала Эмме вид коронованной особы. В полумраке леса ее волосы из рыжих казались почти каштановыми. Она была несколько растрепана, легкие прядки спадали на лоб и виски. А в ушах чуть покачивались дешевые подвески – обычные стеклянные шарики, какие делают лесные стеклодувы, нанизанные на проволоку, – но в слабом полумраке леса они блестели, как алмазы.
«Звезда», – вспомнил Эврар, как называли ее местные жители. Да, эта юная мать, что стояла перед ним, с ее мудростью во взоре и горделивой осанкой, вполне могла оправдывать свое прозвище. Это была уже не та легкомысленная Птичка, с которой он познакомился несколько лет назад.
Эврар вдруг поймал себя на мысли, что готов поклониться ей. Но вместо этого лишь грубо спросил:
– Какого демона ты делаешь тут одна?
– Слежу, как коптится рыба.
Она вернулась на место, а он, ведя коня под уздцы, пошел за ней. Собаки все еще косились на него, обнюхивая его сапоги, но, видя, что хозяйка спокойно общается с незнакомцем, улеглись поодаль. Эмма вновь занялась работой – намочив можжевеловые ветви, положила их на уголья, закашлялась, когда дымом потянуло в ее сторону.
– Что ж, не нашлось никого более подходящего, чем беременная девчонка, какую услали в лес? В такую глушь.
– Не такая тут и глушь – я не просидела и трех часов, как появился ты, Меченый.
Эврар словно с удивлением понял, что она шутит. А ведь был… Ну да ладно, он и не сомневался, что она оправится от пережитого.
Эмма в свою очередь разглядывала мелита. Он был все тот же худой воин без возраста – худое лицо со шрамом прорезано морщинами, а в движениях – молодецкая легкость. Она заметила в его длинных усах несколько седых нитей, но шевелюра была все такой же иссиня-черной. Челка ровно подрезана над бровями, длинные гладкие волосы ниже плеч заплетены в несколько косиц в мизинец толщиной. Поверх кольчуги на нем был надет темный сагум с разрезами по бокам до наборного пояса, с которого свисал меч с мерцающими каменьями в рукояти. Ткань сагума была мягкой, прекрасной выделки, как и кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги без каблуков, на шее – золотая гривна с чеканным узором.
В облике угрюмого мелита была известная элегантность. Он выглядел как настоящий господин, как придворный. Он был словно пришелец из другого мира, которого в этой глуши лишена она, – мира дорогих одежд, каменных дворцов и изысканной роскоши.
Эмма замечала, как Эврар то и дело косится на ее выпирающий живот. Она ждала вопросов, но он не задавал. Помогал ей снять уже готовую, прокоптившуюся рыбу и уложить над огнем новую. Потом выискал себе форель, очистил и стал есть. Его конь мирно ощипывал кусты недалеко. Великолепный жеребец, какой и должен быть у приближенного герцога Лотарингии. Эмма обратила внимание на нового вида седло, глубокое, с высоченными луками. А круп коня покрыт алым чепраком с вышитым золотом извивающимся драконом. Немыслимая роскошь, от которой она совсем отвыкла.
Она не выдержала первая:
– Да говори же, Меченый! Откуда ты приехал? Что происходит в мире?
Эврар спокойно отвечал, не переставая жевать. Рассказчик он был никудышный, но Эмма жадно вслушивалась в каждое слово. Скончался папа Сергий III. Герцог Бургундский Ричард тоже отошел в лучший мир. Теперь в Бургундии правит его сын Рауль, а герцогиней при нем дочь Роберта Парижского.
Эмма вспомнила, как в свое время этот Рауль добивался ее благосклонности, и подумала, что на месте кузины принцессы Парижской могла быть она сама. Но тогда она жила только мыслью вернуться к Ролло и даже не подозревала, что судьба ее занесет в глушь Арденнских лесов и она будет ловить каждую весточку извне.
Из Эврара слова приходилось тащить словно клещами. Да, ему много пришлось повоевать. Конрадд Германский не желал смириться с потерей Лотарингии и захватил монастырь святого Галла – жемчужину лотарингских владений. Там к нему примкнули предатели, которые не желали союза с франками. И с ними был, к сожалению, и сын Ренье Гизельберт. Но сейчас, когда германцев отбросили, Гизельберт вновь признал власть отца и даже прибыл в город Мец, куда со свитой приехал Карл Каролинг. Ренье ему устроил пышную встречу, и состоялись великие торжества.
– Как, герцог Ренье простил Карлу реймское унижение?
– Конечно. Мой господин ведь понимает, что без влияния Каролинга ему бы не удалось отбить нападение Конрадда Германского.
– Ну а я? Что они говорили обо мне? Как объяснил дядюшке Карлу Длинная Шея отсутствие супруги?
Эврар подергал ус, бросил на Эмму быстрый взгляд.
– Насколько мне ведомо, о тебе меж Длинной Шеей и Простоватым не было никаких речей.
Эмма опешила.
– Как, но ведь я же жена Ренье! Он венчался со мной и представил меня королю!
– Думаю, об этом ваш дядюшка и ваш супруг предпочитают забыть.
– Забыть? Может, теперь ты скажешь, что Леонтий опять в милости у Длинной Шеи?
Эврар отсел от повалившего в его сторону дыма.
– Нет. Но вовсе не потому, что Ренье зол на него за тебя. Он даже не знает о том, что случилось. Он вообще не спрашивал меня о тебе, рыжая. А я не имею привычки выкладывать сведения до того, как мой господин спросит. Но Лео-то этого не знал. Он с перепугу переметнулся на сторону Гизельберта, и если Ренье и зол на Леонтия, то только за это. Ведь теперь грек выдаст Гизельберту все его секреты.
– Черт бы тебя взял, Меченый! – разозлилась Эмма. – Ты даже словом не обмолвился обо мне моему мужу, забросил меня в эту дыру и…
– А ну попридержи язык, красавица! – прикрикнул на нее мелит. – Если бы не я, твои косточки сейчас белели бы в какой-нибудь яме, а ты бы не была хозяйкой Белого Колодца, которую, как я узнал, любят в округе и почитают словно Богородицу.
Пожалуй, он был прав, и Эмме стало стыдно за свою вспышку. Она не должна забывать, чем обязана мелиту. К тому же стоило ли ей возвращаться в тот мир, где предательство и политический расчет ценились выше человеческих чувств. Здесь же – Эврар прав – ее почитали и любили. Эмма вдруг отчетливо поняла, что так оно и есть. Здесь, в этом маленьком мире, она по-своему свободна, здесь она – госпожа.
– Вот что, Эмма, – поднялся Эврар, – думаю, нам пора возвращаться в усадьбу. Об остальном поговорим по дороге.
Эмма поняла, что означает «об остальном», но не спешила начинать разговор. С насмешкой наблюдала за нетерпением на лице Эврара. Он сложил готовую рыбу в две большие корзины, перевесил их через круп лошади. И при этом все время поглядывал на нее, словно ожидал, что она так и рассыплется в объяснениях.
– Ну! – не выдержал он, когда они тронулись в путь.
– Что «ну»? – забавляясь, переспросила Эмма.
– Я хочу знать, что это значит? – И он ткнул пальцем в сторону ее живота.
– А, это. Я думала, что ты догадался. У меня будет ребенок.
Но Эврара ее беспечность только разозлила. Он сказал, что сам это понял, но желал бы знать, от кого она понесла. Она что, не понимает, что это может повлиять на ее судьбу?
– Каким образом? Ведь твоему обожаемому Длинной Шее и дела до меня нет.
– Так это его ребенок? – даже приостановился Эврар. И добавил тише: – Или от грека?
Она молчала, идя впереди и забавляясь его нетерпением.
– Не хочешь ли ты сказать, что задрала юбку перед первым же вилланом в Арденнском лесу! – вскричал наконец Меченый.
Мысль о Ролло даже не пришла ему в голову. «Это хорошо», – подумала Эмма. Она хотела сыграть на его неведении. Но была осторожна.
– Нет, я вела себя достойно. Как твоя дочь, – хихикнула она.
– Так не от Святого Духа же ты понесла? – злился Эврар.
Спуск начал резко крениться под гору, но Меченому и в голову не пришло помочь Эмме. Она шла, стараясь держаться за тонкие ветки кустарника.
– По правде говоря, я не совсем уверена, чей во мне ребенок, – решила уклончиво ответить Эмма. – После того, что мне пришлось пережить, я ни за что не берусь отвечать. Думаю, что смогу ответить более точно, лишь когда дитя появится на свет.
Эврара такой ответ не устраивал.
– Как это ты не знаешь, чье семя дало в тебе ростки? Как это женщина может не знать? Ну, одно дело мужчина – тут он ни в чем не может быть уверен. – И тут же разозлился: – Ты что-то от меня скрываешь, рыжая!
И он грубо толкнул ее в плечо.
Эмма потеряла равновесие, еле успела ухватиться за куст, но тут камень под ногой выскочил, тонких веточек ореха было совсем недостаточно для поддержки, и Эмма упала, сильно ударившись спиной о каменистую насыпь.
И закричала.
Эврар вдруг не на шутку испугался. Кинулся к Эмме, растерянный, с вмиг побледневшим искаженным лицом. Руки его тряслись.
– Эмма! Ради всего святого, Птичка…
Ее лицо скривилось гримасой нестерпимой боли. Губы закушены, хотя горлом и рвался мучительный стон. Боль… Толчки, рвущие ее тело изнутри, словно разламывающаяся пополам поясница. И тут по ногам ее потекла жидкость.
Словно еще не веря самой себе, она открыла глаза и прошептала:
– Сейчас. Это случится сейчас.
Как сквозь туман она увидела испуганное, посеревшее лицо мелита.
– Будь ты проклят, Меченый! Если ты убил мое дитя, я тебя… – Она не договорила, закричала не своим голосом.
Эмма еще не забыла, как это было в прошлый раз, когда она рожала Гийома. Но тогда между вспышками боли были и промежутки затишья и она даже могла скрыть начавшиеся схватки от Ролло, добраться в монастырь святого Мартина, где и разродилась к рассвету, не издав при этом ни единого крика.
Теперь же она кричала. Кричала от нестерпимой, разрывающей боли, не прекращающейся ни на миг. Словно младенец, обеспокоенный травмой, тут же решил покинуть неспокойное лоно. Он бился изнутри, он требовал выхода. И ни на один миг не хотел успокоиться.
Эврар был в панике. Он пытался докричаться до Эммы, потом кинулся к лошади, скинул корзину с рыбой. Первой его мыслью было скакать за помощью в Белый Колодец. Но, уже вставив ногу в стремя, он передумал. Он не мог оставить жену своего герцога, пусть и забытую, здесь, в лесу, когда она в таком состоянии. Метался между ней и конем, налетая на собак. В какой-то миг он решил попытаться отвезти ее в селение, но когда он ее поднял и хотел посадить на лошадь, Эмма стала так кричать, ее свело, согнуло, словно судорогой, и Эврар ничего не мог поделать. И еще его ошарашил вид ее мокрого платья. Еще ничего не понимая, он решил, что случилось нечто ужасное, и в испуге уложил ее прямо на каменистую насыпь.
– Нет. Неси ее сюда.
Эврар, нервы которого и так были напряжены до предела, так и подскочил. Он не сразу понял, кто перед ним. Какой-то ворох тряпья и всклокоченных волос. Старуха. Он так и не понял, откуда она взялась.
– Давай, давай, неси ее сюда.
Она уже расстелила шкуры на ровной площадке под старым дубом, на которые Эврар бережно уложил рычавшую сквозь сцепленные зубы полубессознательную Эмму.
– Если бы ты не был так груб, ничего бы не случилось, – бормотала странная, бог весть откуда взявшаяся женщина. – Теперь же навряд ли удастся довезти ее до Белого Колодца.
И она стала отдавать ему распоряжения, да так властно, что перепуганный мелит и не посмел ослушаться. Ему надо вернуться к озеру, там есть котелок, его надо хорошенько вымыть, поставить на огонь, но не доводить до кипения, а чтобы вода была теплой. И еще ей нужна пара веревок. Есть. Неси сюда. И захвати этот блестящий чепрак с лошади. На худой конец он подойдет. А теперь – живо за водой!
Эврар не помнил, когда еще он был столь напуган. Много ужасного встречал он в своей жизни, многое заставляло леденеть кровь. Но беспомощным он себя никогда не ощущал. Сейчас же от волнения его едва не мутило. Тайна рождения человека всегда оставалась для него чем-то недосягаемым, с чем он не был знаком, да и о чем не желал знать. А сейчас, когда он следил за водой у костра и слышал дикие вопли Эммы, его прямо-таки трясло от страха.
– Долгонько же ты возился, солдат, – буркнула помогавшая Эмме лесная женщина. – Иди, мне нужна твоя помощь. Встань на колени за ее спиной, чтобы она могла облокотиться на тебя. И держи ее.
В этот миг Эмма приоткрыла глаза.
– Ута… – прошептала она распухшими, искусанными губами.
– Ничего, ничего, девочка, малыш уже подходит. Ишь, какой скорый, так и ищет выхода.
Эмма уже ничего не слышала. «Малыш», – сказала колдунья. Эмме казалось, что это какой-то гигант, который разрывал изнутри ее утробу.
– Ну же, держись, звездочка. Я принимала немало детей у деревенских женщин, могу и благородной госпоже помочь.
Это было ужасно. Сознание меркло, тонуло в волнах боли, потом вновь прояснялось. И тогда она начинала стараться изо всех сил. Этот ребенок так много значит для нее, она просто обязана его родить.
Кости, казалось, трещат и расходятся в стороны.
– Тужься! – приказала Ута. – Тужься, и тогда ты скоро освободишься.
Эмма напрягалась, воя сквозь сцепленные зубы. Боль стала такой жестокой, словно все тело готово было вывернуться наизнанку. И вдруг наступило облегчение.
Эврар только и заметил, как в руках Уты появилась распластанная лягушонка, а затем раздался слабый квакающий звук, перешедший в яростные вспышки детского плача.
– Вот это да! – только и вымолвил он, не ощутив, что даже прослезился. Вот, значит, как рождаются будущие воины!
– Девочка! – торжественно вымолвила Ута. – Крикливая, здоровая малышка. Погляди, звездочка, какая у тебя краснорожая красавица.
Эмма, еще не веря в это, плакала. Девочка, дочь, маленькая подружка. Это же восхитительно!
– Девчонка! – расхохотался Эврар. – Птичка, ты родила славную малышку, принцессу Лотарингскую. – И он снова расхохотался, не понимая, чему так радуется.
Ута оборвала его нервное веселье.
– Чего зубы скалишь? Тащи воду.
Она намочила кусок конского чепрака в воде и стала обтирать пищавшую новорожденную.
– Дитя леса.
– Дай мне ее, дай, – молила Эмма.
Пережитые муки были тут же забыты, и ее охватило бесконечное счастье. Ее мелко трясло, но она была горда и счастлива, так безмерно счастлива!
Пока Ута перевязывала веревками уже съежившуюся пуповину и перерезала ее, Эврар разглядывал маленькое существо с умильной, глуповатой улыбкой, столь не свойственной его суровому лицу.
– Какая страшненькая! – восхищенно говорил он, всматриваясь в крошечное лицо.
– Прекрасная! – восклицала Эмма. – Настоящая красавица!
И тут из леса появилась наконец Ренула со старшей дочерью и, вмиг поняв, что случилось, кинулась к Эмме. Эврар тоже опомнился и, устыдившись столь явного для него проявления чувств, поспешил отойти. Когда исчезла Ута, он так и не успел заметить.

Глава 6

Девочку окрестили именем Адель. Но сама-то Эмма называла ее только скандинавским именем Герлок. Когда-то, давно, когда она почти убедила Ролло, что их первенцем непременно будет дочь, именно так он собирался назвать ее. Что ж, пусть так и будет.
Герлок родилась довольно крупным ребенком – даром что раньше времени. Но быстро теряла вес и была криклива не в меру. Она плакала и не давала никому покоя почти три недели, пока Эмма сама не поняла, в чем дело.
– Да она просто голодна! – сообразила она, вспомнив свою первую беременность и неспокойные ночи с Гийомом, пока Сезинанда решительно не взялась кормить нормандского принца своим молоком.
Теперь и для маленькой Герлок нужна была кормилица.
– Что у меня за грудь – сухая, будто у старухи, – злилась Эмма, но помогавшая ей Ренула только смеялась над отчаянием молодой матери и тут же привела в дом кормилицу.
Мумма – звали молодую дебелого вида девицу, какую она ввела в дом. Но Эмма, знавшая каждого жильца в Белом Колодце, поначалу воспротивилась. Мумма – падчерица Бруно, родила без мужа две недели спустя после госпожи и никто не сомневался, от кого. И впустить Мумму в дом означало постоянное присутствие в усадьбе и Бруно. Однако когда Герлок, насытившись так и брызгавшим из Муммы молоком, сладко уснула, Эмма смирилась. В конце концов, она уже научилась держать старосту на почтительном расстоянии.
Мумма же сама по себе была существом кротким, безвредным и послушным до глупости. Когда ее младенчик умер всего за день до того, как ее пригласили в усадьбу, она сильно убивалась, но новое, приложенное к ее сосцам дитя словно вновь вернуло ей смысл жизни. Возясь с малюткой, она впала в такое полусонное блаженство, что Эмма поняла, что сделает сразу два добрых дела: обеспечит малютке преданную няньку и развеет горе утраты этого недалекого, но доброго существа.
Эмма теперь совсем поселилась в отдельной комнате в башне, как и хотела. Каменную кладку стен завесили шкурами косуль и волков. Напротив ложа устроили небольшой глинобитный очаг с красивой, украшенной завитушками решеткой – Бруно сам выковал, и Эмме пришлось благодарить его с достоинством госпожи и приветливостью удовлетворенной заказчицы. Возле очага на свободном пространстве был установлен ткацкий станок, по бокам от него – два высоких светильника, не столь искусных, как решетка; по сути, обычные треноги с чашами для масла. Но по вечерам ткать было удобно и светло, а готовые изделия складывались в резной сундучок из светлого дерева – топорный, грубый, украшенный лишь заклепками железных гвоздей. Так же грубо была сделана и остальная мебель – кресло, скамья, широкое ложе: обычный ящик с соломой, на которой лежала перина. Но сверху кровать застелили белоснежным овчинным покрывалом. А в головах покоились – неслыханная и непонятная в Арденнах роскошь – две набитые овечьей шерстью подушки в наволочках из белого полотна.
Справа от ложа – резная колыбелька Герлок-Адели. По ее углам, чтобы сподручнее качать люльку, – столбики с удобными для руки шариками из точеного дерева. Полозья почти не издавали стука, утопая в козьих шкурах цвета старого дерева, какими застелили холодный камень пола. Мумма, спавшая на них в изножии постели Эммы, чтобы всегда быть под рукой, если проснется Герлок, уверяла госпожу, что более мягкого ложа ей и изведывать не приходилось. Кормилица вообще была в восторге, что теперь поселилась среди подобной роскоши, и Эмма верила ей, ибо даже Эврар невольно восхитился тем уютом и комфортом, какой создала для себя и ребенка Эмма.
В первый же день он обошел усадьбу, все разглядывал и словно не узнавал: галерея вдоль фасада придавала старому дому вид почти дворцовой завершенности, землю перед крыльцом умостили плоским известняком – ну прямо как перед собором в городе; повсюду новые строения – клети, кладовые, сараи, загоны для скота, – новая овчарня, свинарник, коровник. Даже парная баня, как у норманнов.
– Я вижу, ты не скучала в Белом Колодце, Эмма. Превратила эту нору в настоящий дом.
Эмме была приятна похвала мелита. Вазо, опираясь на костыль, бродил за господином следом и вел себя так, словно это его стараниями все преобразилось в усадьбе. Эмма не придавала его хвастливым речам никакого значения. У нее была иная забота – Герлок. Она мыла, пеленала, баюкала ее. Приняв у Муммы дочь, она разглядывала это крошечное личико и, когда малютка серьезно глядела на нее своими темно-серыми, еще незрячими глазками, начинала негромко, счастливо смеяться.
– Теперь мне есть для кого жить.
Эврар подсаживался рядом, поглядывал на ребенка.
– Еще одна Птичка появилась. Крикливая Птичка, но будет красавицей, раз на тебя похожа.
Теперь, когда личико Герлок стало нежным, бело-розовым, все только и твердили, как она похожа на мать. Эмма и радовалась этому, и огорчалась одновременно, искала в чертах малютки хоть что-то, напоминающее ее отца. Тщетно. Герлок была только ее дочерью. Может, со временем… Но пока это имело и свои положительные стороны. По крайней мере для себя Эврар твердо решил, что помогал появиться на свет дочери именно Ренье.
Сказал как-то:
– Если Ренье спросит – я скажу, что у него есть дочь.
– А если не спросит?
Он пожимал плечами. Эмма же думала о своем.
– Если ты все же скажешь… если он пожелал забыть обо мне, заинтересует ли его появление ребенка?
Эврар дергал себя за ус.
– Ну как же… У него ведь был только непокорный Гизельберт. А теперь появилась и наследница.
По суровому лицу мелита пробегала светлая тень, когда малышка судорожно сжимала его грубый палец.
– И какая сильная наследница.
Эмма поворачивалась к Эврару.
– А у тебя есть наследник, Меченый. Ты его знаешь. Это Тьерри, лит из Святого Губерта.
Эврар лишь пожимал плечами.
– Может быть. Его мать в свое время была аппетитной бабенкой.
– Она и сейчас еще мила. Удачно вышла замуж за смотрителя монастырской мельницы.
– Ну и слава богу.
– Но ребенок-то у нее только один. Твой сын. Неужели тебя это не затрагивает, Эврар? Тьерри так похож на тебя.
Напрасно она пыталась задеть чувствительные струны в душе Эврара. Лицо мелита лишь суровело, он замыкался в себе. Единственное, чего добилась Эмма, так это, узнав, что Эврар хочет забрать из Белого Колодца лошадей (иноходца он ей, так и быть, оставит) и решил взять с собой кого-нибудь помочь их перегонять, тут же порекомендовала ему Тьерри. Парень просто пропадает в глуши, а у него все задатки хорошего воина. Это заинтересовало мелита: что ж, ловкий человек ему всегда пригодится, может, он и возьмет его в свой отряд.
Эврар отбыл, как и прошлый раз, даже не простившись, но Тьерри все-таки взял с собой. Поэтому Эмма и была так удивлена, когда вскоре тот вернулся.
– Не хочу я подвязывать шпоры старому сычу, – ворчал Тьерри на упреки Эммы. И тут же улыбался: – К тому же здесь, в Арденнах, есть нечто, что влечет меня сильнее, чем непостоянная воинская удача.
Эмма упрекала его, но неожиданно краснела. Глаза юноши были так красноречивы, так полны счастья при виде ее. Не думает же этот виллан, что она… Нет, она никогда не снизойдет до него: в ее жизни были мужчины и подостойнее. К тому же она всячески старалась подчеркнуть свое «родство» с Тьерри. Он, похоже, не очень-то в это верил. Глаза его так и лучились иронией.
Эмма старалась убедить себя не думать о прошлом. Но сама Герлок была живым напоминанием о нем. Эмма буквально дрожала над дочерью, не могла на нее нарадоваться. Укладывая в колыбель, по местной традиции туго привязывала – чтоб не утащили эльфы. Сама же садилась рядом, глядела на малютку. Тихая печаль, как туман, поднималась со дна души. Да и какое ему до этого дело – у него своя жизнь, свои заботы. И другая жена. Эмма вздыхала. Порой доставала из сундука лисий плащ, расстилала на ложе, глядела на него, задумчиво поглаживая мех.
Ролло исчез из ее жизни, унес с собой окровавленные клочья ее сердца, и ей казалось, что теперь она будет истекать кровью до конца своих дней. Вот если бы она полюбила кого-нибудь иного. Ее ведь ничего не сдерживает.
Тьерри теперь вновь стал часто наведываться в Белый Колодец. Ухаживал за маленькой Герлок с ловкостью заправской няньки. Даже трясущаяся над девочкой Мумма была спокойна, когда Тьерри брал на руки малютку. Возможно, и она поддалась обаянию беспутного юноши. Бруно же по-прежнему глядел на него исподлобья, но старой ссоры не поминал. И все же Эмма нервничала. Бруно, как она и ожидала, с появлением Муммы зачастил в усадьбу. Якобы повидать падчерицу. Но глядел лишь на Эмму. Садился на лавке у стены, говорил о каких-то делах с Вазо, но его темные глаза так и искали Эмму. Она уходила к себе в башню. Взгляды Бруно, как и ранее, повергали ее в трепет.
Холода в том году настали раньше обычного. На ветвях диких яблонь, привезенных из леса и посаженных у усадьбы, еще висели плоды, когда первый снег припорошил склоны гор. Местные жители говорили, что это всего лишь обычное временное похолодание, но мороз стал крепчать день ото дня. Крестьяне спешили резать скот и солить мясо на зиму. Аббат Седулий жаловался Эмме, что на склонах в Святом Губерте вилланы, припозднившиеся с осенней пахотой, ломают плуги в окаменевшей земле.
Теперь Эмма вместе с Герлок стала чаще посещать Святой Губерт. Дел в усадьбе у нее особых не находилось, а в соседней долине, где домов было почти в три раза больше, всегда царило какое-то оживление. Это нравилось Эмме, она опять полюбила бывать среди людей. Выслушивала их жалобы на жизнь, планы, заботы. Ей нравился обычай собираться всем в самом большом доме по вечерам, проводить время за работой и разговорами. Часто рассказывали истории. Теперь и Эмма рассказывала – скандинавские сказания, которыми так часто тешил ее скальд Бьерн Серебряный Плащ: о мудрости, какую верховный бог Один получил, обменяв на один глаз, о его красавице жене Фригг, что ткет небесные облака в светлом дворце Асгарда, о коварстве вероломного красавца Локи, о трагической гибели доброго и прекрасного Бальдера, убитого стрелой из омелы.
Ее слушали затаив дыхание и искренне верили, что так все и было. Аббат Седулий, однажды явившийся незамеченным и удивленно вслушивавшийся, о чем она рассказывала, потом выговаривал ей:
– Я не знаю, откуда столь добрая христианка могла наслушаться этих диких рассказов, но от них веет кровью тех, кого в Европе считают бичом божьим. И если эти простодушные арденнские люди и избежали горькой участи познать знакомства с норманнами, то это еще не значит, что они должны восхищаться языческими бреднями северян. Вы же вносите волнение и смуту в эти еще не окрепшие христианские души, и я строго-настрого запрещаю вам вести подобные разговоры!
Его едва не трясло от гнева, и Эмма, собиравшаяся было возразить ему, предпочла промолчать. Тот, кто познал лишь горе и гонение от северных людей, никогда не поверит, что и с ними можно уживаться в мире и находить столько прекрасного в волшебных легендах норманнов. И Эмма молчала. Она понимала настоятеля, она сама когда-то жила только ненавистью к ним.
Они сидели в небольшой монастырской пристройке, где Эмма обычно ночевала с кормилицей и дочерью во время пребывания в Святом Губерте. Мумма кормила грудью Герлок, и настоятель стыдливо отворачивался. Но когда Эмма брала ребенка на руки и та, зевая, блаженно покоилась на руках матери, Седулий подсаживался рядом, разглядывал девочку. Обычно общительная и улыбчивая, малютка не проявляла к аббату ни малейшего интереса.
– Герлок, – говорил Седулий. – Странное имя. Почему вы не зовете ее христианским именем Адель?
Эмма ответила не сразу, помассировала малютке спинку, уложила на мягкие овчины ложа.
– А разве немало крестьян в вашем приходе зовут детей как им вздумается, а не тем именем, какое давалось им у купели?
– Но одно дело эти черные люди, другое – вы. Добрая христианка не должна придерживаться старых крестьянских обычаев. Да и Герлок звучит как-то странно. Варварское имя. – Он выждал паузу. – Кто же все-таки ее отец?
Он задал этот вопрос впервые. Но Эмма ждала его и давно мысленно отрепетировала ответ. Она никогда не откроет никому тайну, что отцом этого дивного создания, ее дочери, является герцог Нормандский, завоеватель с Севера – Роллон. Он отверг их, и теперь тайна отцовства Герлок навсегда исчезнет в обиде Эммы. Выдав же ее за наследницу герцога Ренье, она тем самым сделает ее своей законнорожденной дочерью, принцессой Лотарингии. И она так и сказала об этом Седулию, сказала, глядя прямо в его зеленоватые глаза. Не дрогнув, солгала. Таким образом она возвысит свою дочь в глазах аббата, и он, бывая в том большом мире, от которого она отрезана склонами Арденн, может рассказывать, что у Ренье есть еще один ребенок – законная дочь. И если эта весть дойдет до Длинной Шеи – на скрытного Эврара, несмотря на его обещание, она почти не рассчитывала, – то однажды для нее вновь откроется путь в круг сильных мира сего, и она вернет Герлок положение принцессы Лотарингии. Ее дочь не должна одичать в этой глуши!
Сразу после Рождества ударили сильные морозы. Даже старожилы не могли припомнить таких холодов. После неурожайного года это было особенно тяжело. Теперь весь мир словно был скован холодом, люди жались к теплым очагам, кутались в шкуры. Эмма прекратила поездки в аббатство, так как везти Герлок через лес по такому морозу было опасно, но чтобы оставить дочь и ехать самой, ей даже мысль не приходила. И она сидела в усадьбе, занимая себя работой, много ткала, шила, чесала шерсть.
Мороз все не спадал. Даже ручей в долине покрылся льдом, и долго приходилось долбить лунку, чтобы добраться до воды. Погода стояла ясная, но каждый последующий день словно становился холоднее предыдущего. Люди стелили в хлевах хвойные ветки, чтобы скотина не примерзала к настилу, но живность явно страдала от холода. Было ясно, что собранного корма не хватит. С продуктами тоже стало плохо, экономили каждый кусочек съестного. И хотя в усадьбе не было пусто в клетях, Ренула ворчала, когда Эмма делилась съестным с приходившими из леса дикими людьми. Но у Эммы с рождением Герлок словно какая-то корочка сошла с сердца, и она стала до боли восприимчива к чужим страданиям.
Ночью мороз становился просто невыносим, запасенных дров не хватало, и хотя жителей лесов это не пугало, но теперь они стали суеверны. Говорили, что древняя богиня Ардонна разгневана на людей, раз те забыли ее ради Иисуса Христа. Смеют ли они просить ее о дарах – дичи, топливе, корме для скота, – когда они сами так редко вспоминают ее? И разве подобные холода не гнев богини на забывших ее людей? Люди стали опасаться ходить в чащу, особенно после нескольких несчастных случаев – одного из лесорубов привалило деревом, еще двоих ушедших на охоту нашли замерзшими возле самого подхода к селению.
– Ардонна не хочет делиться своими богатствами. Ей нужна жертва – ребенок!
Эмма открыто восставала против подобного суеверия. Ей даже пришлось обойти все маленькое селение и припугнуть наказанием, если хоть кто-то осмелится отнести ребенка в лес.
Ребенка!.. Она не могла себе и представить, что какая-то женщина может добровольно пойти на принесение в жертву своего дитяти. Но, как ей рассказали, такие случаи бывали. И Эмма содрогалась. Засыпая, брала Герлок в постель, чтобы греть ее своим теплом. И все же, когда у девочки началась огневица, едва не сошла с ума от страха. Она слыла отменной врачевательницей, но когда на седьмые сутки у малютки не сошел жар, едва не поддалась панике.
Ренула как-то раз мрачно сказала:
– Люди говорят, что дух леса именно твоего ребенка выбрал в жертву.
Ответом ей была звонкая пощечина. До этого никто не помнил, чтобы добрая хозяйка хоть раз подняла на кого-нибудь руку. Ренула в первый миг даже опешила, но не рассердилась. Сказала миролюбиво:
– Идите поспите, сударыня. Я посижу с малюткой. Вы с ног валитесь от усталости.
Но Эмма и слышать не хотела. Мумма рыдала над Герлок, как над своим ребенком, и Эмме от этого становилось только хуже. Но однажды Мумма, отупев от слез, сказала:
– Есть примета, что если поднять среди зимы хозяина лесов, убить и его жиром натереть больного, то сила зверя передается ему, и больной одолевает смерть.
Жизнь в Арденнах изобиловала такими приметами. Эмма мало обращала на них внимания. Но сейчас схватилась даже за это. Хозяин лесов – медведь. У арденнских жителей перед ним был почти суеверный страх, но Эмма знала человека, который убил медведя. Она тут же кинулась к Бруно. Трутлинда, его жена, встретила ее мрачно. Сказала, что муж уехал с несколькими мужчинами собирать мох и кору в корм скоту. И не будет его дня три, так как он – тут желчное худое лицо Трутлинды совсем исказилось от злости – собирается заночевать в селении смолокуров, где живет его очередная шлюха с пащенком от Бруно.
Эмма поникла. Бруно был единственным, к кому она могла обратиться с просьбой добыть медведя, и теперь он уехал…
Но в тот же вечер собаки во дворе зашлись лаем, а вышедший поглядеть, в чем дело, Вазо вернулся, сияя улыбкой.
– Это Видегунд. Он приволок медведя.
Казалось странным, что такой хрупкий юноша мог в одиночку убить и потом доставить из леса в селение матерого зверя. Да и сам он еле держался на ногах. Проговорил тихо:
– Мне сказали, что твой ребенок болен. Медвежий жир помогает.
Эмма едва не расцеловала его. Надежда придала ей сил, и она тут же взялась за работу. Медвежий жир поставили топить, и пока Эмма растирала тельце ребенка, хозяйственная Ренула занялась дублением шкуры – из нее получится прекрасное теплое одеяло на зиму.
Неизвестно, помог ли жир, или подействовало одно из снадобий, каким потчевала дочь Эмма, но к утру жар у Герлок спал, она заснула спокойно, и Эмма впервые за последнюю неделю позволила себе отдохнуть. Проснулась от громкого плача малютки.
– Мумма, Мумма! – звала Герлок. – Ням, ням!..
Счастье, что у кормилицы за это время не пропало молоко. Эмма передала ей ребенка и сквозь счастливые слезы наблюдала, как жадно сосет грудь изголодавшаяся малышка. Эмме она казалась чудом. Так рано заговорила. Правда, молодую мать порой огорчало, что Герлок путает слово «мама» с именем Муммы и часто зовет кормилицу матерью.
Только на следующее утро она узнала, что Видегунд был оставлен в усадьбе. Ренула объяснила госпоже:
– Куда его было отпускать? Он еле держался на ногах, а под утро у него начался жар. Бедный лесной дурачок. Видимо, он немало шлялся по лесу, выискивая берлогу, а потом еще тащил сюда эдакую тушу. Ноги-то совсем отморозил, да так сильно, что они покрылись ранами.
Эмма решила, что просто обязана помочь самоотверженному юноше. Он весь горел, был в беспамятстве, почти не чувствовал, когда она смазывала язвы на его ногах лисьим жиром и свиной желчью. Порой Видегунд приоткрывал свои глаза цвета молодого желудя. Глядел на нее.
– Присноблаженная Дева Мария!..
Эмма не могла понять, бредит он или молится. По большей части он пребывал в беспамятстве.
Герлок же стала быстро поправляться. Ела и спала. Спала и ела. Эмма подолгу просиживала, глядя на дочь с улыбкой. У нее теперь было много свободного времени, и это было непривычно. Она возилась с Видегундом, которого трепала лихорадка, тепло укутывала, поила теплыми отварами, растирала бальзамом из хвои и трав.
Ренула помогала ей. Сказала однажды:
– Лесной дикарь, но как хорош, клянусь былой невинностью!
Эмма даже улавливала в ее голосе некоторые похотливые нотки. Молчала. Худощавое, жилистое тело Видегунда все словно сплошь состояло из маленьких твердых мускулов. И такая нежная кожа. К нему приятно было прикасаться. Она растирала его, проводила ладонями по плечам и рукам, прослеживая форму крепких мышц, твердых даже в расслабленном состоянии. От сильного аромата хвойного масла кружилась голова.
– Чем это вы тут занимаетесь?
Эмма вздрогнула, словно ее поймали с поличным. Бруно! Она не заметила, как он вошел. Глядел на неподвижное, полунагое тело Видегунда. Желваки на щеках так и вспухли.
– Что, интересно, здесь делает этот полоумный?
Эмма торопливо укрыла Видегунда. Вышла, оставив объяснять все Вазо и Ренуле.
Герлок уже проснулась. Радостная Мумма кормила ее и ворчала любовно:
– Это какой-то маленький медвежонок. И не подозревала, что дети могут быть столь прожорливы.
Но вид-то у нее был довольный.
Наевшись, Герлок потянулась к матери, и сердце Эммы затопила нежность. Со сладостной дрожью ощущала она эту маленькую крепкую головенку у себя на руке, шелковистые рыжие волосы – под своими пальцами. Цвет волос у девочки был, как и у Эммы – красновато-рыжий, но волосы не тяжелые и густые, как у матери, а вились крупными мягкими локонами. Эмма поначалу думала, что со временем они у нее распрямятся, но теперь понимала, что Герлок будет кудрявым маленьким ангелочком. А глаза у нее стали не в отца или в мать, а в дядю. Эмма словно с удивлением глядела в эти васильково-синие, опушенные ресницами омуты. Глаза брата Ролло – Атли. Порой, когда Эмма, занятая по хозяйству, надолго оставляла дочь, та глядела на нее словно с укоризной, и Эмма точно воочию видела осуждающий взгляд того, кто первый заступился за нее, спас от соотечественников-норманнов, от Ролло…
– Моя маленькая девочка. Мое сердечко, моя принцесса!
Она обвила рукой тельце Герлок, прижала ее головку к своей груди. Другой рукой поглаживала ее круглые шелковистые коленки. Хотелось целовать, гладить, тормошить ее. Но после болезни Герлок Эмма словно не решалась на такие бурные проявления любви. Все еще не могла оправиться от страха за дочь, какой пережила.
Герлок улыбалась ей, на щеках появлялись ямочки. Но Эмме казалось, что после того смятения, что она испытала только что подле незнакомого мужчины, она словно не имеет права быть так близко с этим ангелочком. Ее ладони еще пахли хвойным маслом. Герлок морщила носик, чихала. Эмма бережно клала ее на мягкий мех кровати. В ее покое всегда было тепло, но все же Эмма натянула на ножки дочери яркие шерстяные носочки. Она связала их для нее едва ли не дюжину – все из крашеной овечьей шерсти. Герлок радостно взвизгнула, вскинув ноги, и восхищенно начала разглядывать ярко-желтые носки. Теперь она целый час станет заниматься тем, что будет пытаться стащить их с себя.
Видегунд хотя начал поправляться, но словно не спешил покидать усадьбу. Эмме же и в голову не приходило после того, что он для нее сделал, указать ему на дверь.
– Это он из-за вас, – посмеивалась Мумма, наблюдая, какими глазами глядит на госпожу Видегунд.
Эмма сама замечала это. Внимание мужчин всегда льстило ей. А то, что Видегунда считали полоумным… Она порой разговаривала с ним, он отвечал. И Эмма вдруг с удивлением поняла, что Видегунд совсем неглуп, даже образован.
– Меня учил грамоте сам добрый Седулий. У него много книг, и он мне давал их читать. Я читал Библию, читал, как прекрасна и невинна была Дева Мария, что даже Господь узрел ее и остановил на ней свой выбор. И она – прекрасная и чистая – понесла от Святого Духа того, кто дал надежду на спасение всем смертным.
Эмма слушала его и находила, в чем его странность, так отличающая его от простоватых местных жителей: в чрезмерном, доведенном до абсурда поклонении Деве Марии. С одной стороны, подобное благочестие не имело в себе ничего худого, но с другой – переходило всякую грань, особенно когда Видегунд твердил, что все бы отдал, лишь бы на миг ощутить себя Иосифом, охраняющим прекрасную избранницу небес. Эмме даже казалось, что он внушил себе, что она, Эмма, и есть подобие Божьей Матери, а он, как Иосиф, должен верно служить ей. Нет, в его голове, видимо, все же перепутались явь и мечты, и немудрено, что местные жители считали его странноватым, перемигивались, слушая его рассуждения. А так он был парень как парень. Не отказался, когда Эмма попросила его сделать кое-какие поделки по дому – украсить резьбой костяные чаши светильников, крышки ларчиков, ножки табуретов.
У него была дивная фантазия. Под его резцом на грубой поверхности словно оживали силуэты зверей и птиц, причудливо извивались стебли растений. Вырезал он и игрушки для Герлок, которые девочка тут же тащила в рот. Глядела серьезно на Видегунда. Но особого доверия Видегунд у нее, видимо, не вызывал, и в этом она была солидарна с Бруно. Сам же староста явно нравился девочке, она карабкалась ему на колени, теребила за бороду, кусала, щипала, и Мумма только дивилась, как он нежен с девочкой, позволяет ей делать с собой все, что той заблагорассудится.
– Надо же, со своими детьми он никогда так себя не вел. За исключением разве что ребенка от одной девки из селения угольщиков. Того он даже частенько привозит в Белый Колодец, а когда моя матушка осмелилась высказать неудовольствие, едва не пришиб ее. Но мать по-прежнему ненавидит моего братика из леса. Возможно, потому, что Бруно слишком был в свое время увлечен его дикой матерью. Но она уж очень хороша собой, я сама видела.
К своему удивлению, Эмма ощутила неожиданный укол ревности. Ей и дела не было до Бруно, но она уже так сжилась с его пристальным, сдержанным обожанием, что наличие какой-то лесной соперницы задело ее. А однажды, когда она зашла проведать ждавшую отела корову, то несколько минут, замерев, наблюдала за примостившимися в углу Муммой и Бруно. Их соитие было яростным и страстным, и Эмма вернулась в дом сама не своя. Жар, исходивший от только что виденных ею сплетенных тел, для которых не существовало холода, невольно передался и ей.
Видимо, выглядела она и в самом деле странно.
– Что случилось, госпожа? – спросил ее Видегунд.
Он помогал Ренуле резать мясо и сало в мелкой посудине, стоявшей на плоском камине у очага. Он вообще не отказывался ни от какой работы и сейчас по просьбе супруги Вазо взялся помочь разделать лопатку оленя, надубить кость. Эмма, не глядя на него, подвесила котелок на крюк. Но когда она все же повернулась к нему, взгляд у нее был таким же горящим, взволнованным. Ее даже словно потянуло к Видегунду, захотелось запустить пальцы в серебристые кудри, ощутить твердость мышц в обнаженных до плеч руках. И Видегунд будто прочел это желание в ее глазах. И вдруг покраснел и выставил вперед перепачканные салом и рассолом руки, словно удерживая ее на месте.
Эмма вздрогнула. Что с ней? Что за необузданное страстное желание вновь оказаться с мужчиной, стать слабой и податливой или, наоборот, нетерпеливой и жаждущей ожило в ней? Или она забыла, что страсть мужчин всегда оканчивалась для нее плачевно?
Она отвернулась. Нервно переворачивала вертел с кусочками мяса над огнем очага.
«Я сошла с ума!» Она припомнила, как обошелся с ней Леонтий, и страшное воспоминание мгновенно отрезвило ее. Шрамы от последнего «общения» с мужчиной все еще покрывали ее тело. Как и белесый рубец на скуле, когда-то оставленный кулаком Ролло.
На другой день она узнала, что Видегунд еще до рассвета оставил усадьбу, но, занятая хлопотами по хозяйству, не придала этому значения.
Мороз все держался. Давно наступил пост, и люди резали мелкий скот, потому что от недоедания скотина все равно бы пала. Люди драли теперь лыко на корм скоту, хотя сами ослабели и болели от недоедания. И хотя дни стали длиннее, снег все лежал замерзшим твердым настом, и, несмотря на то, что уже прошла половина марта, казалось, что потепление не наступит никогда. И если днем глупые синицы уже радостно перекликались и долбили по стенам клювами, выискивая спавших в пазах между бревнами насекомых, то ночью опять подмораживало, и волки бродили по деревне, воровали кур и ягнят. А один раз даже утащили ребенка.
А потом налетели тучи, пронесся теплый ветер, и на долину обрушились потоки дождя. Снег сошел меньше чем за неделю, ручей вспух и бурлил, а все вокруг стало темно-коричневым от грязи и воды. Но люди повеселели, ожили. В один из таких дней в усадьбу пришел промокший до нитки Тьерри. Был смешлив и весел, как обычно. Подарил Эмме вырезанную из ели рогатую лиру, но без струн. Когда она, смеясь, спросила, почему их нет, Тьерри, так же смеясь, ответил, что сделает ей струны, когда она научится петь или играть. И так и не понял, почему госпожа вдруг изменилась в лице, помрачнела.
Весна наступала бурно, яростно. Дули нескончаемые теплые ветры. И хотя в долине было тихо, лес наверху стонал и шумел под солнечным ветром. Воздух пел на разные голоса, небо в вышине раскинулось блестящим голубым шелком, крыши домов распухли от прораставших сквозь дерн трав, дым разлетался и кружил под порывами ветра. Пахло молодыми ростками, со всех сторон доносилось журчание воды, склоны долин подернулись яркой зеленью.
В это время с Эммой стало происходить что-то невероятное. Где-то внутри словно росло и переполняло какое-то смутное раздражающее недовольство. Чем? Она не знала. Ведь все вроде бы шло хорошо – Герлок приносила ей радость, люди любили и почитали ее, работа не утомляла, а скорее успокаивала. Но все чаще она ловила себя на мысли, что несчастна. Необъяснимое смутное волнение переполняло ее душу. Она стала страдать бессонницей, становилась раздражительной и порой спрашивала себя, имеет ли значение, чем она будет заниматься, к чему прилагать усилия, если она словно заживо похоронена в этой дыре.
Даже когда в усадьбу наведывался брат Маурин и она исповедовалась ему, она вела себя странно. Упомянув тот или иной грех – она-де бездумно молилась или была резка со слугами, – она порой умолкала, устремив взгляд куда-то в сторону.
– Дитя мое, открой, что тебя мучает?
Она не могла объяснить. Не могла сказать, что ее возбуждает, как колышутся при ходьбе груди, а когда она едет верхом, то невольно прислушивается, как напоминают о себе те части тела, которые касаются седла, что когда она сидит в полной пара клетушке бани, то ее руки жадно скользят по влажному телу, а в душном пару мерещится, что кто-то иной ласкает ее, что по ночам она мечется по постели, целует собственную косу и руки и лихорадочно представляет, что не одна… Кто же виделся ей, кого она ждала? Для себя Эмма строго-настрого запретила думать о прошлом, и образ мужчины, что чудился ей, слился в нечто неопределенное: красота Видегунда, покоряющая сила Бруно, ласковая игривость Тьерри…
Однажды в мае Эмма решила проехаться в аббатство. Взяв Герлок на руки, она пересекла двор и, усадив девочку на свежескошенной траве в углу конюшни, стала седлать иноходца. В дверях неожиданно возник Бруно. Задавая какие-то вопросы, он помог Эмме водрузить седло, и Эмма вдруг почувствовала, как его широкая рука ловит ее запястье. Она испуганно отдернула руку, и это обозлило старосту.
– Вы опять едете в Святой Губерт?
– Да, мне нужно навестить преподобного Седулия и вернуть ему свиток с описанием Троянской войны.
Она вдруг почувствовала, что не в силах встретиться взглядом с Бруно.
– К аббату ли вы едете или хотите навестить Тьерри? Что-то этот щенок давно не появлялся в Белом Колодце.
Она не удосужила его ответом, и тогда он вдруг резко притянул ее к себе, прижал, что она даже была не в силах вырваться. И – о, небо! – у нее не было никакого желания вырываться. Бруно словно понял это. Глаза его странно заблестели.
– Если вам нужен мужчина, то незачем ехать в соседнюю долину. В Белом Колодце найдется тот, кто сможет утешить вас.
Он тяжело дышал, его рука сжимала ее грудь так, что ей стало больно. Эмма заставила взять себя в руки.
– Уж не себя ли ты имеешь в виду, Бруно?
– Чем же я вам не подхожу, госпожа?
Она стала вырываться.
– Вот-вот, помни – госпожа! И отпусти меня. Смерд!
Звон пощечины показался оглушающим. Бруно, словно опешив, разжал руки. И Эмма тотчас обежала вокруг лошади. Взволнованно глядела, как темнеет лицо старосты.
И тут раздался плач Герлок. Еще не понимая, что происходит, она испугалась, стала звать маму. Эмма подхватила малышку на руки, успокаивала. Бруно тоже словно пришел в себя. Все так же хмуро глядя на Эмму, застегнул подпругу.
В это время в дверях возник светлый силуэт Видегунда. Он принес в имение дичь, как нередко делал в последнее время. Ноги его были забрызганы тиной, на поясе – мертвые куропатки с разинутыми клювами. А лицо – все то же спокойное выражение белокурого духа лесов, светлого ангела. Однако что-то мелькнуло в его глазах, когда он переводил взгляд с Бруно на Эмму.
Позже, когда он вел иноходца Эммы под уздцы, а Герлок, сидя перед матерью, радостно попискивала, довольная прогулкой, он вдруг поинтересовался, не посмел ли староста повести себя непочтительно с госпожой.
– Нет, – спокойно ответила Эмма, а через минуту спросила, какое ему, Видегунду, дело до этого.
– Никакого, – ответил юноша. – Но эти черные люди не смеют глядеть на вас, как на обычную женщину. Вы будто Небесная Дева – возвышенная и прекрасная.
Эмма помолчала, раздумывая. Вспомнила, как Видегунд сам отшатнулся от нее, словно в страхе святотатства, когда ее потянуло к нему. Да что он понимает, этот дикарь! Она ведь вовсе не святая. Она женщина с горячей кровью и трепетным сердцем, со всеми человеческими слабостями.
Но когда заговорила, голос ее звучал спокойно. Напомнила Видегунду о сделанной им статуе Девы Марии в монастыре. Он-то ведь резал ее с реальной женщины, Эрмоарды, своей жены, которую он смел касаться, даже жил с ней.
– Эрмоарда не оправдала моих упований, – с какой-то злостью произнес юноша. – Вы и не представляете, как безобразна она стала под конец. Конец… – тише добавил он. И вдруг взорвался. – Я видеть теперь не могу эту статую. Ее надо разбить!
Эмма еще ни разу не видела его таким возбужденным. Стала успокаивать: статуя вдохновляет людей на молитву, а значит, память о его юной жене, о ее красоте несет людям успокоение и мир. Но Видегунд только мрачнел. На его жену напал оборотень – вспомнила Эмма и умолкла, чтобы не будить память боли в ранимой душе лесного юноши.
Они расстались на перевале у креста. Видегунд не хотел идти в долину. Оглядываясь, Эмма видела, как он припал к распятию, жарко молился. Дикий человек. Что-то гнетет его. Жаль, что ей не удалось уговорить его спуститься в монастырь. Отец Седулий всякий раз очень радовался, когда Видегунд посещал его обитель. Он знал Видегунда с детства и, видимо, искренне любил и жалел юношу.
Любил ли кого-нибудь Видегунд? К людям, считавшим его безумным, или к тем, кто был с ним мягок, он относился с одинаковым равнодушием. Это было высокомерие эльфа, бог весть как затесавшегося среди смертных, в сознании которого странным образом переплетались религиозный пыл и одиночество. И Эмму смущало поклонение дикого юноши, который смотрел на нее, как на икону, но вздрагивал и удивлялся, замечая ее испачканные сыром руки, или, когда она возилась с дичью и пачкалась в крови, его взгляд туманился, словно он испытывал страдание. Этим он злил Эмму. Одновременно ее задевало стремление глядеть на нее издали и тянуло порой, когда он посещал усадьбу, растормошить его, пошутить, заткнуть соломинку за ворот или плюхнуться ему на колени. Он пугался в таких случаях так, будто она совершает святотатство. Наверное, так же вели себя с ним и деревенские красотки, что заставило его совсем удалиться, одичать. Странный Видегунд.
Герлок завозилась в седле. Эмма перехватила ее поудобнее. Уже слышался запах дыма и лай собак в селении Святой Губерт. Она пришпорила коня. Ее тянуло к людям, к их незатейливой шумной жизни. Она была совсем живая, в ней ничего не было от святой Девы Марии, возвышенной и неземной, какую стремился в ней видеть Видегунд.
Настало второе лето жизни Эммы в Арденнах. Обычные заботы, маленькие радости, постоянная работа. Порой ей начинало казаться, что не было осады Шартра, крещения Нормандии, что никогда она и не помышляла о титуле герцогини Лотарингии. Она жила среди суеверных россказней и посещений служб в монастыре, порой замечала, что сама начинает верить в скрывающихся в чащобах леса великанов, а в безумную ночь праздника солнцестояния удалялась в одну из монастырских келий, читала древние манускрипты, чтобы не думать о шальной любовной вольнице леса, чтобы подавить в себе желание натворить глупостей. Ибо даже в этой череде однообразных дней она не забывала, что по рождению принцесса, и эта непоколебимая уверенность в благородстве собственного происхождения удерживала ее от неосмотрительных поступков. Глупостей ли?.. Она погружалась в чтение скорби Андромахи, чтобы не думать, не сомневаться, не желать.
Однажды, собирая травы, Эмма обнаружила стекающий по уступам скал красивый водопад. На широкой площадке внизу, где водопад переходил в ручей, образовалась тихая заводь за завалом каменистых обломков. Вода здесь была удивительно чистой и теплой.
Эмма ощутила огромное желание окунуться в нее. Нет, не мыться в теплой баньке, а ополоснуться этой чистой горной водой. Она отставила корзину и, заметив, что ее черная овчарка ведет себя спокойно, быстро сбросила одежду. Вода приняла ее, как в объятия. Эмма вытащила шпильки из волос, и они упали в воду тяжелой рыже-оранжевой в ярком солнечном свете гривой, поплыли по воде, как водоросли, сразу потемнев.
Эмма дурачилась в воде, как ребенок, плескалась, порой вставала у скалы под струи ледяной воды водопада. Когда зубы начинали стучать от холода, она прыгала на мелководье, и теплая вода окутывала ее. Нет, решено, завтра она непременно придет в это чудное место с Герлок. Пусть и ее малышка получит удовольствие от купания.
Там, где за завалом камней вода была гладкой как стекло, Эмма, взобравшись на один из валунов, долго разглядывала свое отражение в воде. У нее не было зеркал и если, заплетая волосы, она могла глядеться в кадку с водой, а, оправляя платье, увидеть свое отражение в водах ручья, то посмотреть, какая она вся, она смогла лишь сейчас. Да, после голодной зимы она исхудала и никак не могла вновь набрать вес. Но грудь ее оставалась все такой же полной и подымалась почти что вызывающе. Белая, круглая, как у юной девушки, она была бы очень красивой, если бы не алый рубец шрама между ее нежных полушарий. Эмма даже расстроилась, видя, как сильно он заметен и почти не посветлел со временем. Но ее ноги оставались все такими же длинными, стройными, легкими и крепкими одновременно, хотя бедра несколько раздались вширь после вторых родов. Теперь она даже вынуждена была отказаться от опояски, такой вызывающий вид у нее становился, когда на фоне округлых бедер подчеркивался тонкий изгиб талии. Эмма носила грубые прямые туники, чтобы не слышать за спиной восхищенных мужских перешептываний, не видеть горящего блеска в их глазах. А вот сзади на бедрах и ягодицах все еще оставались белесые шрамы жестокой страсти Леонтия. Эмма огорчилась, увидев, как они заметны. Шрамы украшают лишь мужчину, для женщины они – след перенесенных унижений. Господи, не дай ее маленькой дочурке изведать все, через что прошла ее мать!
Черная овчарка вдруг вскочила, вздыбила шерсть. Эмма тотчас соскочила с камня, кинулась к одежде, торопливо оделась. Нет, ее Дала, как звали собаку, по-прежнему спокойно лежит на траве, высунув красный язык. Эмма, склонившись, застегнула ремешки сандалий и стала сушить на солнце волосы, расчесывая их рукой.
Она еще не собиралась уходить. Весь склон по бокам от водопада пестрел травами, и она стала собирать их. Здесь были целые заросли мать-и-мачехи, мяты, спорыша, медвежьего уха. Эмма опустилась прямо на траву, положила на колени сорванные цветы и стала перебирать их, укладывая в корзину.
Было удивительно тихо, только в траве трещали кузнечики да шумела, сбегая по уступам, вода. Где-то рядом вспорхнула птица, пролетела бесшумно и, опустившись на камень, стала пить, запрокидывая головку. Эмма сидела умиротворенная и расслабленная, наслаждалась этой тишиной. Ее распущенные волосы просохли, и ей стало жарко под ними.
Дала вдруг подняла голову и в следующий миг, вскочив, кинулась в лес. Эмме было так хорошо и покойно, что она не придала этому значения и продолжала перебирать цветы, решив, что ее собака учуяла какую-то зверюшку. Однако вскоре громкий лай собаки перешел в ласковое поскуливание, и из-за темных стволов елей внизу показался Тьерри.
Пока он поднимался по склону, дурачась с собакой, Эмма наблюдала за ними, заслонясь рукой от солнца. Тьерри, по обыкновению отлынивая от работы, ушел в лес. За плечом его висел лук, но колчаны наполнены стрелами, и было ясно, что он не очень-то утруждал себя, выслеживая зверя. Эмма вдруг ощутила нежный трепет в груди. Сейчас, играя с собакой и по-мальчишески смеясь, Тьерри был так хорош собой!.. Его смоляные волосы растрепались и легкомысленными прядями спадали на светлые глаза. Он загорел, и белозубая улыбка казалась еще ослепительнее на смуглом лице. Одет он был просто: в тунику из домотканого сукна и просторные штаны из той же материи, стянутые в щиколотках переплетенными ремнями. Талию его обвивал ремешок кожаного плетения, и почти до него туника была расшнурована, открывая крепкую мускулистую грудь.
У Эммы вдруг забилось сердце. Захотелось коснуться ладонью этих твердых мышц, ощутить их тепло. Она поспешно отвернулась, боясь, что выдаст себя. Но Тьерри беспечно разлегся рядом на траве, болтая без умолку. В селении монастыря сейчас самая сенокосная страда, а он еще до рассвета улизнул в лес с луком. Дичь ему, как всегда, не попалась. Да, неважный из него охотник. Зато он встретил ее, а это получше, чем вспугнуть стадо оленей или подстрелить перепела. И где – возле самого водопада Лесных Эльфов, как называют это место местные жители. Говорят, утром и вечером в брызгах воды здесь можно увидеть танцующие силуэты маленьких хозяев леса.
– Замолчи, Тьерри! Разве можно поминать в такой глуши лесные божества?
– А где их еще поминать? Уж не в церкви ли?
Эмма окинула взглядом лес. Было тихо, пахло нагретой солнцем хвоей, но порой она не могла отделаться от ощущения, что из сумрака под елями за ней кто-то наблюдает. Глупости! Вон Дала лежит спокойно, да и чего ей опасаться, если рядом Тьерри? Сильный, отчаянный Тьерри. Она окинула взглядом всю его крепкую, ладную фигуру, сильные плечи, взглянула в живые блестящие глаза.
А он вдруг подсел ближе, взял в руку одну из ее распушившихся после купания прядей.
– Сдается мне, приди я немного раньше, мог бы увидеть не эльфов, а русалку, прекрасную нагую русалку, плескавшуюся в воде.
Она, смеясь, оттолкнула юношу.
– Ты бесстыжий. Мне следует благодарить лесных духов, что они так долго кружили тебя по лесу и дали мне возможность побыть одной.
Тьерри точно не слышал, что она говорила. Был он какой-то странный, на редкость серьезный, напряженный. Опять он поймал ее блестящую на солнце прядь, прижался к ней щекой, коснулся губами.
– Ваши волосы пахнут свежестью.
И опять Эмму оглушил стук собственного сердца. Она видела затаенный огонь в глубине его серо-голубых глаз, слышала неровное дыхание. Так случалось и раньше, когда Тьерри находился рядом, но она еще ни разу не видела такой призывной мольбы в его взоре. И никогда еще не была так расположена внять этой мольбе.
Но совладала с собой.
– У тебя заманчивые, греховные глаза, Тьерри. Да, именно греховные. Ибо ты смотришь на меня сейчас совсем не так, как брату положено глядеть на сестру.
Тьерри вдруг беспечно рассмеялся.
– О, клянусь всеми духами леса! И признаюсь, что никогда и не думал, что мы состоим в кровном родстве.
– Тьерри! – возмутилась Эмма, но больше с деланной обидой, нежели всерьез. – Разве ты не знаешь, кто твой отец? – И добавила, отводя глаза: – И мой тоже.
Но он продолжал смеяться.
– Даже если вы поклянетесь всеми святыми, что вы родня воину Эврару, я и тогда не поверю. Я наблюдал ваши отношения, когда господин Белого Колодца был здесь. И готов в доказательство взять в руки каленое железо, что между вами столько же родства, как между мной и Далой, к примеру.
И, схватив собаку за морду, он чмокнул ее в нос и тут же был повален ею, когда она радостно принялась его облизывать.
Эмма предпочла отшучиваться.
– Видишь, Дала признает тебя за своего.
Но Тьерри неожиданно стал серьезен. Оттолкнув овчарку, он умостился у ног Эммы.
– Некоторые – Бруно, к примеру, – поговаривают даже, что вы совсем не дочь Эврару, а… его женщина.
– О нет! – даже ужаснулась Эмма. И стала кричать, что только такой распутник, как Бруно, мог распускать о ней подобные толки.
Но Тьерри даже заступился за старосту.
– Но подумайте, госпожа: Эврар привозит в свою усадьбу дивно красивую женщину, которая к тому же еще беременна. «Дочь», – сообщает он. Но вы похожи на него не более, чем вон та ель на струю в водопаде Эльфов. Да вы и сами, упоминая Эврара, ни разу не обмолвились о нем как об отце.
– Моя Герлок не от Эврара! – стукнула кулачком по земле Эмма.
– Но и не внучка ему, – улыбнулся Тьерри. Его словно забавляла горячность «сестры». А потом он добавил уже серьезно, но с каким-то болезненным напряжением: – Поклянитесь мне тогда, что вы дитя господина из Белого Колодца! Скажите мне это – и я тотчас уйду.
Эмма давно поняла, что Тьерри уверен, что они не брат и сестра. Да и не только он. Но сейчас незаконнорожденный сын Меченого ждал от нее подтверждения этого. Ему требовалось только одно слово, но она не могла решиться солгать. Да и не хотела. И она смешалась под напряженным взглядом Тьерри, а потом опустила ресницы, и на щеках ее появились ямочки.
А Тьерри вдруг склонился к ее ноге и нежно коснулся губами ее щиколотки. Но, когда Эмма попыталась вырваться, он не отпустил ее.
– Так вы мне не сестра?
Она медленно отрицательно покачала головой. Попыталась вырваться, но слабо, без желания.
«Господи, дай мне силы уйти! Я совершу глупость, если поддамся ему. Потом я буду сожалеть».
Она не двинулась с места. А Тьерри, все так же не поднимаясь, взял ее ногу в ладони и осторожно целовал губами каждый палец, и от прикосновений жарких губ Эмма слабела. Чувствовала, как от ласки Тьерри по ногам пошло тепло, как разлилось в низу живота, поднялось к сердцу. И она задрожала. Нет, она словно бы мелко вибрировала, не в силах отвести от склоненной черноволосой головы внизу туманного взгляда. И она не воспротивилась, когда его рука медленно подняла подол ее платья до колена, и губы Тьерри стали скользить вверх, поцелуи стали жадными, обжигающими, покоряющими… И, словно обессилев, она откинулась на траву, раскинув руки.
Что его руки делали с ней!.. Что его губы делали с ней!.. Казалось, она отзывается каждой своей клеточкой на эти прикосновения, и когда его силуэт возник над ней, заслоняя солнце, она сама обняла его, сама открыла губы навстречу его поцелую. Как давно ее никто не целовал! И Эмма отвечала на поцелуй Тьерри, уже не думая, что он простой виллан. О, как упоителен был этот поцелуй!
Тьерри играл ее губами, обводил языком их контуры, нежно обхватывал их ртом. И Эмма отвечала ему со страстью, которая так давно была запрятана глубоко в ней и теперь радостно рвалась наружу, делая ее свободной и раскованной. И она сама нетерпеливо сорвала с него тунику, ее ладони скользили по его теплой гладкой коже. Она задыхалась, когда он расшнуровал ее платье, стал покрывать поцелуями полушария ее груди, не спеша ласкал. И Эмму словно закружил бурный водоворот, уносил, сметая все на своем пути.
Вой волка раздался совсем близко. Долгий, полный тоски и ярости одновременно. Эмма вздрогнула и широко открыла глаза. Солнце ослепило ее, но звук жуткого воя заставил заледенеть кровь. Тьерри тоже словно очнулся, подскочил, вглядываясь в сумрак леса.
– Волк? Днем? Сейчас?..
Эмма резко села. Волчий вой оборвался на самой высокой ноте. И вмиг наступила такая тишина, что ей стало даже страшно. Волк не выходит на охоту днем, в летнюю жару. Он ждет ночи, когда тоска и одиночество заставляют его поднимать голову к луне и исторгать свою песнь печали.
– Что это было?
Тьерри так же напряженно глядел в лес. Но, заметив испуганный взгляд Эммы, попытался улыбнуться.
– Ерунда. Возможно, нам показалось?..
– Нам обоим? – Она спросила это почти зло.
Увидела, что Дала стоит, напряженно втянув хвост, принюхивается; шерсть на ее загривке стала дыбом.
И опять волчий вой. Дала тотчас сорвалась с места, кинулась в сень деревьев. Они глядели ей вслед. Поднялись.
– Дьявольщина! – выругался Тьерри. – Волки не охотятся днем.
Он свистнул собаку. Она вернулась. И вид у нее был обескураженный.
– Тьерри, давай уйдем отсюда.
Эмма испугалась сильнее, чем даже хотела себе признаться. Она словно забыла, как таяла только что в объятиях юноши, о том, как была опьянена его лаской.
Тьерри тоже казался встревоженным, но не желал явить себя трусом.
– Нет, клянусь всеми духами Арденн, я должен разобраться, что это такое! – И, взяв лук, хитро подмигнул Эмме. – Ведь волки не охотятся в эту пору.
Эмма удерживала его, но он все же, кликнув Далу, пошел в лес. Эмме показалось, что она была одна целую вечность, и, когда Тьерри вернулся и сообщил, что ничего странного не увидел, даже стал шутить и вновь попытался ее обнять, она только рассердилась. Резко оттолкнула его. Ей не хотелось тут оставаться, не хотелось ощутить, что за ними кто-то подглядывает.
Тьерри проводил ее. Хорохорился, насвистывал, шутил, подражал вою волка, пугая и смеша ее одновременно. Чего ей было бояться? Любой местный житель, включая детей, ловко умеет изображать голоса леса. Но Эмма не успокаивалась. Ни один человеческий голос не имел такой жуткой силы, как вой, что они слышали у эльфийского ручья. Да и россказни о былых пришествиях оборотня еще живы в округе.
Тьерри удивленно взглянул на нее: с чего она взяла, что оборотень наделен именно волчьим голосом? Эмма не смогла сразу ответить. В скандинавских сказаниях именно в волка превращался тот, кто нес бремя оборотня. Правда, происходило это не в полдень, а в полнолуние. Да и сама она еще не забыла: когда-то, давно, она один на один встретила волка-оборотня – бискалавере, как называли его в Бретани. И хотя в той схватке она одолела оборотня, страх перед темной, полумифической волчьей силой все еще жил в ней.
Они подходили, миновали уже жерди для загона скота в лесу, когда Тьерри вдруг загородил ей путь.
– Эмма, – он положил ей руки на плечи. – Мне и дела нет до того, чья это злая шутка. Но что это не волк, а кто-то, кого знает Дала, я уверен. Иначе она бы не успокоилась так быстро. Но, красавица моя, разве что-то может иметь для нас значение, когда нам было так хорошо вдвоем?
Он пытливо заглядывал ей в глаза.
– Тьерри, мне надо идти.
– Надо ли?
– Да. Я слишком долго отсутствовала.
«Так будет лучше», – решила она для себя.
Тьерри, все так же улыбаясь, отпустил ее.
– Ладно. Но завтра я вновь буду ждать вас на том же месте. У водопада Эльфов.
– Я не приду.
– А я буду ждать. Завтра и все последующие дни.
Но Эмма не пошла туда ни на следующий, ни в другие дни. Почему? Герлок умиляла ее, она играла с ней, кормила ее, тихонько напевала. Любовь ребенка делала ее счастливой, и Эмма не хотела думать ни о чем ином. Герлок была ее маленьким чистым ангелочком, и Эмме казалось, что она не сможет глядеть в светлое личико дочери, если запятнает себя. Чем? Она не могла объяснить. И лишь подсознательно чувствовала, что все еще не желает изменять Ролло. Это было глупо, безрассудно, она понимала, что мужчина, который так жестоко поступил с ней, не заслуживает верности. Но живы были воспоминания о любви, что сродни чуду, и ей не хотелось размениваться на нечто меньшее.
Она не хотела изменять Ролло сердцем… Ибо боялась, что, увлекшись Тьерри, простым земельным вилланом, привяжется к нему и тогда не так искренне сможет вспоминать о прошлом. О прошлом, которое столько раз приказывала себе забыть. И тогда она глядела на лес и вспоминала Тьерри, словно чувствовала его немой призыв прийти. Ей хотелось все бросить, кинуться к нему. Но она не позволяла себе этого.
Однажды утром она вновь извлекла из сундука лисий плащ – подарок Ролло. Мех его уже потерся и не был столь пушистым, как тогда, когда ее варвар укутал ее тело в него. Все изнашивается со временем. И скоро она сама уже не будет столь красивой и свежей, как сейчас. Жизнь ее пройдет в этой глуши, она отцветет, как пустоцвет, ради нелепой верности человеку, которому до нее и дела нет.
Уже складывая плащ, она вдруг остановилась, глядя на свои руки. Когда-то нежные и холеные, с узкими запястьями и тонкими пальцами, они огрубели от работы, стали шершавыми и красноватыми. Такое же произойдет и с ней. Женщины в Арденнах рано старели от непосильной работы. И когда-нибудь, склонясь над своим отражением в воде, она увидит не цветущую красавицу, а изможденную старуху. И не станет ли ей тогда больно за упущенное время?
В башню поднялась Рустика с Герлок на руках. Старшая дочь Вазо оказалась прекрасной нянькой, и, когда Герлок была с ней, Эмме было даже спокойнее, чем когда девочка оставалась с кормилицей. Мумма все же была слишком глупа, а Рустика – серьезный, рассудительный подросток. Вся в мать, такая же деятельная и надежная. В отличие от Обреи, которая отличалась ленцой, как и ее отец. И от Бальдерика, от которого, после того как он в прошедшую этим летом ночь праздника Солнца познал свою первую женщину, вообще проку было мало: вечно он куда-то убегал, а дома вел себя так дерзко, что Эмме пару раз пришлось надавать ему пощечин, чтобы не позволял себе совсем не детские вольности. Его игривость с совсем уже мужскими ухватками стала раздражать Эмму. А вот Мумма заигрывала с подростком, как с совсем взрослым. И когда Бальдерик трепал ее за щеки или лапал, едва ли не урчала от удовольствия.
Эмма ни в чем не попрекала ее, не усылала обратно. Во-первых, Герлок еще по утрам сосала молоко, во-вторых, в разросшейся усадьбе лишние рабочие руки были совсем не лишними, а сама Мумма панически боялась вернуться в дом матери, где озлобленная на весь свет Трутлинда просто изводила ее. К тому же Эмма, которая чувствовала, что сама в любой миг может оступиться, не слишком судила Мумму, когда та потихоньку удалялась вслед за Бруно в конюшню или же откровенно совращала хозяйского сына.
– Госпожа, – обратилась к Эмме Рустика. – Прибыл аббат Седулий.
Эмма, несколько удивленная, сошла вниз: настоятель появлялся в Белом Колодце редко, разве что в праздники или во время сбора десятины.
Седулий стоял у ворот усадьбы, благословляя окруживших его крестьян. Завидев Эмму, сразу же поспешил к ней.
– Во имя Отца и Сына… – перекрестил он ее ладонью.
Эмма заметила, что настоятель чем-то взволнован. Оказалось, дело в Тьерри.
– Его нет уже почти неделю.
– Ну и что? – удивилась Эмма. – Тьерри не малый ребенок, чтобы вы так пеклись о нем. Охотится где-то в лесу или ушел в селения смолокуров к какой-нибудь смазливой девице.
А про себя едва ли не улыбнулась. Безумец! Она догадывалась, где он. «Я буду ждать тебя у водопада Эльфов. Каждый день».
Но Седулий был другого мнения.
– Тьерри не любит лес и никогда не уходил так надолго. И в дикие селения не охотник заглядывать: он чтит свою мать – хоть одна добродетель у этого сорвиголовы есть – и никогда не заставлял ее подолгу волноваться.
Эмма знала, какие нежные узы связывали Тьерри и мать. Это всегда умиляло ее. Не случилось ли с ним и в самом деле чего?
– А что лично вас заставило волноваться? – спросила Эмма настоятеля.
Ей показалось странным, как забегали глаза Седулия.
– Видит Бог, я ничего дурного не хочу сказать. Но недавно с выгона в аббатстве пропала телка. Может, где-то в лесах появились люди, что скрываются от закона. И если Тьерри встретился с ними – упаси Господь и святой Губерт.
Эмме оставалось лишь пообещать, что, если Тьерри появится, она непременно сообщит. А про себя решила, что непременно наведается к водопаду Эльфов. Она почти хотела встретить там Тьерри.
Когда юноши на месте не оказалось, даже обиделась. Чисто по-женски. Обещал ведь… Она решила все же немного обождать его. Села на прежнее место. День был такой же ясный, солнечный, но ночью шел дождь, и теперь над травой клубилась легкая дымка тумана. На разные голоса щебетали птицы, где-то ритмично выбивал дробь дятел. Эмма сидела, обхватив руками колени, порой подзывала рыскающую в тени деревьев Далу. Думала о Тьерри. Вот сейчас ее собака опять зайдется радостным лаем и из сумрака леса появится Тьерри. Веселый, дерзкий и такой ласковый… Она знала, почему так хочет, чтобы он пришел. Конечно, для начала она попеняет ему за столь долгое отсутствие, за то, что он заставил всех так переживать за себя. А он вновь будет смеяться, обнимет ее, и она… она не будет, наверное, сопротивляться. Она почти жаждала этого.
Когда раздался вой, Эмма подскочила как на пружинах.
Выла Дала. До этого неспокойно шнырявшая вокруг, она вдруг замерла возле поваленной ели за деревьями и, по-волчьи задрав голову, поджав хвост, выла долгим пронзительным воем.
– Дала! – рассердилась Эмма.
Собака не тронулась с места, продолжала свою протяжную волчью песню. Эмма подошла к ней, чувствуя, что ноги словно плохо слушаются. Замерла, не доходя. Запах. Она отчетливо услышала зловонный трупный запах. Сделала еще шаг. Еще.
Лучше бы она не подходила. В сумраке леса, возле поваленной сосны, она увидела Тьерри. Вернее, то, что когда-то было Тьерри. Смотрела, не в силах пошевелиться.
Ей и раньше нередко доводилось видеть трупы. Но такое!.. Если она узнала его, так это по плетеному поясу, все еще обвивающему нечто ужасное, распухшее и изорванное. Черные застывшие подтеки крови, развороченное горло, разодранное месиво на месте лица.
Она завизжала не своим голосом, кинулась не видя куда. Прочь! Скорее прочь отсюда. Бежала, металась среди зеленых от мха стволов елей, расталкивая тяжелые колючие ветви. Сама не заметила, как оказалась в непроходимых зарослях. Перескакивала через упавшие стволы деревьев, продиралась сквозь подлесок. Зацепившись ногой за корень, упала. Вскочила, опять кинулась прочь. Все лицо ее облепила паутина, ветки стегали ее, цепляясь за одежду.
Когда ее подхватили чьи-то руки, едва не изошлась криком от ужаса, пока кто-то не стал трясти ее что было сил так, что у нее лязгнули зубы. Видегунд…
– Госпожа. Ради всех святых, опомнитесь! Что с вами?
Как сквозь туман она различила его бледное встревоженное лицо. Глаза в сумраке леса казались пронзительно зелеными. Эмма беспомощно припала к его груди, дрожала, плакала, стонала, не в силах вымолвить ни слова. Он отстранил ее, присел, снизу вверх вглядываясь в ее лицо.
– Что случилось? Кто вас напугал?
Только сейчас она заметила крутившуюся рядом Далу. Села прямо в мох и, обняв собаку, разрыдалась.
Видегунд серьезно вслушивался в ее сбивчивые, прерываемые нервной икотой слова. Лицо его все более мрачнело. Эмме вдруг так захотелось, чтобы этот светлый эльф успокоил ее, обнял, сказал, что все ей только примерещилось.
Но Видегунд даже отошел от нее. Стоял в тени старой ели. Наконец, когда она немного опомнилась, сказал сухо, даже холодно:
– Идемте. Я выведу вас в Святой Губерт. Думаю, нам надо поведать обо всем преподобному Седулию.

Глава 7

Эмма не могла видеть Бруно.
«Когда-то он сказал, что убьет Тьерри», – вспоминала она, и теперь эти слова не шли у нее из головы.
И хотя именно Бруно организовал людей, а те, вооружившись вилами, рогатинами и косами, обыскали всю окрестность в надежде расправиться с оборотнем, а после именно Бруно охранял дрожащих монахов, когда те с пением, неся святые дары, обходили округу и кропили вокруг святой водой, чтобы изгнать нечисть, но Эмма стала дичиться старосты, уходила к себе в башню, едва он появлялся на пороге усадьбы. Бруно же, наоборот, словно искал встреч с ней, поджидал ее у тропы в монастырь, предлагал по любому поводу свои услуги, стремился найти предлог, чтобы проводить больше времени в усадьбе, много внимания уделял Герлок.
Девочке исполнился год, она превратилась в маленькое смешное существо, всеобщую любимицу, несущую радость. И явно отличала из всех Бруно. Возможно, это была подсознательная тяга видеть в ком-то отца, которого она никогда не имела, а огромный Бруно в сознании ребенка являлся чем-то значительным, большим и покладистым, и малышка, как и прежде, цеплялась за Бруно, лезла к нему, дурачилась. Эмма же сразу стремилась забрать дочь.
– Бвуно, Бвуно, – хныкала малышка и брыкалась в руках матери. – Ты похая. Бвуно холосый.
Она заговорила удивительно рано, чем несказанно радовала мать и восхищала окружающих. Но Эмму огорчала привязанность малышки к тому, кого она считала убийцей. Герлок, как и прежде, лезла к нему на колени, дергала его за бороду, урчала на его страшный медвежий капюшон с оскаленными клыками, а когда Бруно тоже начинал рычать, да так мастерски и громко, что можно было и в самом деле испугаться, Герлок приходила в восторг, кричала испуганно и радостно и тут же заходилась смехом.
«Каждый из жителей лесов умеет подражать голосам лесных обитателей», – сказал Эмме в их последнюю встречу Тьерри. Эмма знала это. Даже мальчишки могли копировать уханье филина, вой волка, некоторые даже трубили оленем. Но так мастерски, как Бруно, не получалось ни у кого.
Оборотень. Эмма и верила, и не верила в это. Слух об оборотне словно обрадовал, вернее, оживил жителей долин. Это было событие, которое вносило разнообразие в их монотонное существование. Эмма не понимала, почему после разговоров об оборотне они еще чаще стали уходить в лес. Сама же она слишком долго жила в городах, видела слишком много людей, прошла через много испытаний, и старая вера в нечисть словно отошла для нее на задний план. В проделках темных сил ей чудился злой умысел людей. Когда-то она сама столкнулась с подобным. Она еще не забыла ведьму Снэфрид и ее зло. Но тем не менее оборотень ей представлялся скорей не темной силой леса, а реальным человеком.
У Тьерри была масса недоброжелателей. Он зло шутил, соблазнял чужих жен и дочерей, и сам настоятель Седулий говорил, что не удивится, если однажды кто-то решит поквитаться с ним. Но Тьерри был ловок и силен, и убить его могли либо исподтишка, либо кто-то, от кого он не ожидал подобных действий. Но разорвать его… Так мог поступить либо оборотень, либо безумец, исходивший ненавистью. И Эмма невольно опять начинала подозревать Бруно.
Местные кумушки любили пообсуждать, что Бруно наполовину зверь. Раньше Эмму эти слухи раздражали, теперь стали пугать. Силен, дик, жесток. Ей порой казалось, что она смогла приручить его, добиться послушания, но она еще не забыла рассказов о дикой суровости Бруно, о том, как жестоко он разделался когда-то с соперником. А ведь и Тьерри был его соперником. И если это Бруно застал их возле водопада Эльфов… Силы небесные, он мог в ярости вытворить с Тьерри все, что угодно. И никто не упрекнул его за это. Все списали на оборотня. Если кто-то и подозревал старосту, предпочитали помалкивать.
И только один человек осмелился обвинить Бруно в убийстве – мать Тьерри.
Еще когда отпевали Тьерри и Бруно вместе со всеми присутствовал в базилике монастыря, она вдруг вышла вперед и принялась кричать, что именно Бруно убил ее сына.
– И все из-за этой рыжей сучки! – ткнула она пальцем в Эмму.
Молодой женщине тогда хотелось сквозь землю провалиться от стыда и досады. Седулий еле успокоил несчастную мать. Бруно же остался спокоен. Даже надменен, но Эмма могла поклясться, что видела, как староста усмехался в бороду.
Позже Эмма попросила Видегунда отнести матери Тьерри кое-какие подношения: пучок свечей, несколько кусков полотна, горшочек с медом. Видегунд сурово поглядел на нее. Так уж вышло, что после того, как этот лесной юноша нашел ее, перепуганную и заплаканную, в лесу, он словно взял ее под свое покровительство. Эмма не противилась. Она так привыкла опираться в трудную минуту на руку мужчины. К тому же Видегунд, даже в его замкнутой, суховатой манере, был так предупредителен и мягок. Но тогда он воспротивился.
– Я ничего не сделаю для этой женщины. И не просите. Как она посмела столь непочтительно отзываться о вас?
Видегунд не присутствовал во время обличений матери Тьерри, и Эмма не знала, кто ему поведал о том происшествии, но, когда она спросила юношу его мнение о смерти Тьерри, он лишь отмахнулся.
– Оборотень ли, зверь или человек – какое это теперь имеет значение? Возможно, правы те, кто считает, что это дело рук людей вне закона. Пару раз я видел их стоянки, и, думаю, негоже вам бродить в одиночку по лесу.
Он склонялся, почесывал за ухом Далу, глядел прямо перед собой застывшим взглядом. Эмма не могла понять, кого в такие минуты напоминает ей юноша. Словно чье-то другое лицо угадывала она в тонких чертах, словно не могла припомнить забытый сон. И еще замечала, что он притягивает ее. Как притягивает и завораживает красота. Она ощущала умиротворение, находясь рядом с Видегундом. Порой ей казалось верхом легкомыслия, почти предательством, что после гибели Тьерри, чувства к которому только стали просыпаться в ее душе, она так скоро утешилась в обществе прекрасного Видегунда. Но ее истосковавшееся в одиночестве сердце, разбуженное нежностью Тьерри, так жаждало любви. А может, просто ее снедало задетое женское тщеславие, когда она замечала, что, несмотря на все восхищение, Видегунд глядит на нее не иначе как на прекрасный образ, на недосягаемую мечту, к которой, однако, он не имел ни малейшего желания прикоснуться.
«Я ведь живая. Обними же меня, дай мне успокоение и забытье!»
Однажды Видегунд спросил, что значил для нее погибший Тьерри. И Эмма неожиданно расплакалась. В том однообразии дней, в котором протекала ее жизнь, Тьерри вносил живую струю радости и надежды. И она не ожидала, что ей будет так не хватать его веселья, дерзости, любви…
Видегунд пытался успокоить ее, как мог. Даже сказал, что ей не стоит более бояться оборотня, ибо он не появлялся часто, не более одного раза в несколько лет. Но тем не менее попросил, чтобы она не уходила одна в лес, что он готов наведываться в Белый Колодец почти ежедневно и, если ей угодно, согласен сопровождать ее, когда ей заблагорассудится. Но окончательно поселиться среди людей наотрез отказался. Дикий Видегунд так и не мог приручиться до конца. Но, казалось, его дикость закономерна – он так отличался от остальных жителей долин.
Однажды вечером, провожая Видегунда, Эмма спросила:
– Разве ты сам не опасаешься темных сил леса? Разве не боишься встретиться один на один с оборотнем?
Видегунд улыбался как-то грустно.
«Как он красив!» – невольно восхитилась Эмма, очарованная печальной прелестью дикого юноши.
– Лес мне гораздо ближе людей – он молчалив, и мне хорошо в его тиши. А темные силы? Порой я думаю, что они гораздо милосерднее, чем смертные. Может, потому, что слабее их.
– Слабее? А как же гибель Тьерри?
Юноша лишь пожимал плечами.
– Я ведь уже сказал, что если это оборотень, то он удовлетворяется одной жертвой.
Но в этот раз Видегунд ошибся.
Казалось, ничего уже не предвещало несчастья. Лето отцвело, пышное и обильное, настала осень, на удивление тихая и солнечная. В Белом Колодце стали забывать о гибели Тьерри, а если и говорили об этом, то как о чем-то забавном, столь же затрагивающем жителей деревни, как тени эльфов в чащобе или мифическая охота святого Губерта на склонах гор. Тьерри был и исчез, о нем забыли, новые нужды и заботы занимали людей: сплетни, пересуды, болезни, склоки, обычные житейские дела, надо было собрать урожай с грядок, накоптить больше мяса к зиме, свезти сено, отправить на ярмарки Льежа железо с рудника.
Этой осенью Эмма пристрастилась к охоте. Она уходила с Видегундом в лес. Поджидала его обычно там, где крестьяне складывали заготовленные на зиму поленницы дров. Видегунд появлялся всегда неожиданно, и, ожидая его, Эмма прислушивалась, надеясь угадать его появление. Тщетно. Этот юноша мог передвигаться по лесу совершенно бесшумно. И еще: он великолепно знал повадки зверей и птиц, легко находил оленьи тропы, мог определить зверя и по запаху. Поэтому они стали уходить в лес без собак. Видегунд считал, что они только пугают зверя, сам же он словно чуял добычу еще издали. Настоящий лесной человек. Эмме нравилось охотиться на пару с ним. В лесу Видегунд становился общительным, разговорчивым, она много узнавала от него о лесных обитателях, об их повадках и нравах. И они почти никогда не возвращались в селение без добычи.
Однажды, когда уже прошел праздник Всех Святых, во время празднования которого не рекомендуется уходить в лес из-за разгула всякой нечисти, Эмма вновь условилась пойти с Видегундом на охоту. Пришла в лес, едва только рассвело. Присела с краю выступающих бревен поленницы, но не успела и устроиться как следует, как услышала чей-то голос из чащи, назвавший ее по имени.
Эмма оглянулась.
– Ута! – заулыбалась она, увидев всклокоченный силуэт колдуньи, появившейся из зарослей. – Где же ты пропадала столько времени?
Об Уте действительно долго не было ни слуху ни духу. Возможно, Эмма сама просто не интересовалась ею. Но встретила ее приветливо, пошла навстречу.
Уже настали первые холода, трава покрылась инеем, и Эмма невольно поежилась, глядя на босые ноги колдуньи. Если, конечно, ту не согревал толстый слой грязи, покрывавший ее ступни. А Эмма была в теплых меховых сапожках, кроличья куртка перетянута в талии широким ремнем, с которого свисал нож. За плечами – лук и рогатина.
– Я вижу, ты собралась на охоту? – спросила Ута, но на Эмму не глядела, так и шарила глазами по кустам.
– Ты чем-то напугана? – догадалась Эмма.
Ута вздрогнула, даже чуть присела, оглядываясь. Лес стоял тихий, безмолвный. От селения в Белом Колодце долетал звон металла – работала кузня.
– Вот что, красавица, – почему-то шепотом обратилась к Эмме лесная женщина, – мне надо тебе кое-что сообщить. Я давно собиралась, да все не решалась. Но ты всегда была добра со мной и…
Она вдруг умолкла. Вглядывалась, прислушивалась, ноздри ее раздувались, как у оленя, принюхивавшегося на запах опасности. И вдруг лицо ее исказилось таким страхом, что Эмма сама не на шутку испугалась.
– Что случилось, Ута?
– Тс-с!
Они обе замерли. Теперь и Эмма различила легкое потрескивание сучков, шорох. Кто-то приближался со стороны селения. Но лесная женщина глядела не туда. Подняв по-собачьи голову, она втягивала в себя воздух. И вдруг резким скачком кинулась в заросли, исчезла так же неожиданно, как и появилась.
И тотчас Эмма увидела Бруно. Он шел, глядя на нее, словно был уверен, что найдет ее здесь. Она невольно попятилась, даже руку положила на рукоять ножа.
Он остановился в нескольких шагах.
– Опять ждете своего полоумного?
Она кивнула, сделав судорожный глоток. В сумраке под елями силуэт Бруно в медвежьей шкуре казался ей особенно огромным.
– Вам что, доставляет удовольствие мучить меня? – негромко спросил староста, и в медлительности, с какой он произносил каждое слово, чувствовалось нечто угрожающее.
– Не подходи ко мне! – вскрикнула Эмма, едва он сделал шаг в ее сторону.
Бруно остановился. Глядел из-под нависающих на глаза волос.
– Почему вы боитесь меня? Почему избегаете? Вам нужен кто угодно, только не я. Сначала вы тешились с «братцем» Тьерри, теперь с одичавшим Видегундом. Только для меня у вас находится лишь несколько сухих фраз, и вы готовы завизжать, схватиться за оружие, влезть на дерево, если хотите, стоит мне лишь приблизиться к вам.
В его голосе чувствовались ревнивые интонации, и Эмма невольно перевела дыхание. Но все же оглядывалась, надеясь, что вот-вот появится Видегунд и освободит ее от старосты.
– Что тебе надо от меня, Бруно?
– Что? Я хочу знать, почему вы выбрали Видегунда, а не меня!
Эмма даже растерялась, столько боли и ревности было в его голосе. Ей даже стало жаль его. А с жалостью прошел и страх. Бруно, не знавший отказа у женщин, был озадачен, сбит с толку, унижен ее явной неприязнью. Она даже ощутила некое торжество: что ж, знай свое место, лит, расточай свое обаяние на диких поселянок и не смей и мечтать о госпоже.
Она спокойно облокотилась о ствол ели. Глядела на тяжело дышащего, измученного ее пренебрежением Бруно.
– При чем тут мой выбор? Да и какое тебе дело до него? Но если на то пошло, Видегунд хоть менее надоедлив, чем ты.
– Надоедлив? О нет, клянусь святым Губертом. Дело вовсе не в этом. Ни с одной женщиной я еще не был столь терпелив, как с вами. Но чем больше я проявляю терпения, тем дальше вы удаляетесь от меня.
Он подскочил столь стремительно, что она не успела увернуться, когда он сжал ее запястье.
– И я знаю, почему вы дичитесь меня.
Теперь его искаженное лицо было совсем близко.
– Вы считаете, что это я сыграл роль оборотня и убил Тьерри?
Прямо у своего лица она видела его полыхающие темные глаза. Он словно не осознавал своей силы, а она ощутила, как его огрубевшие от работы руки тисками сдавливают ей запястья.
– Пусти меня, Бруно, – как можно ровнее приказала она.
И вдруг со всей силы ударила Бруно ногой под коленку. Он охнул и разжал хватку. Склонился, потирая ногу, а когда выпрямился, увидел, как Эмма бросилась к появившемуся из леса Видегунду. У Бруно от обиды, ревности и гнева потемнело в глазах. И все же он, прихрамывая, пошел к ним. Видел, как Эмма спряталась за спину юноши.
– Что здесь происходит? – не понял Видегунд, но на всякий случай заслонил Эмму. – Бруно?
Он стоял перед старостой, сжимая в руках рогатину.
– Ты, полоумный выродок, лесной пес! – взъярился староста.
Видегунд стоял против него, как березка перед дубом, но не отступил.
– Ты замыслил недоброе, Бруно? Ты готов совершить зло и не боишься адского пламени?
Эмма уже знала, что Бруно страшит перспектива угодить в геенну огненную, что именно так сломил его дерзостную гордыню Седулий. Но еще ни разу она не замечала, чтобы кто-то еще воспользовался тем же приемом.
И на Бруно это подействовало, как всегда. Лицо его вмиг стало несчастным, он согнулся, застонал, рванул себя за волосы. Эмма даже поморщилась, представив, как ему, должно быть, больно.
– Госпожа, – наконец вымолвил он. – Госпожа, я клянусь вам… Я клянусь всем святым, что неповинен в смерти Тьерри. Я готов даже опустить руку в кипящий котелок, дабы доказать, что не я виновен в кончине Тьерри.
– Но ты грозился его убить!
В присутствии Видегунда она держалась почти что дерзко. Вскинула подбородок, стремясь взглядом передать старосте, как он ей неприятен, как она его презирает.
Он криво усмехнулся.
– Да, я ненавидел Тьерри. И когда-нибудь я бы убил его. Но не исподтишка, завалив в лесу. Я бы вызвал его на кулачный поединок или сразился с ним на палицах. Но обязательно, чтобы вы видели, что выбрали не того, что остановили свой выбор на ничтожнейшем. Я ведь понял, что он нравился вам, что он никогда не был вашим братом. И я хотел, чтобы Тьерри погиб в противоборстве со мной, чтобы все видели, что я не уступлю вас никому. Никому! – почти прорычал он, глядя на Видегунда.
Но юноша словно едва замечал его.
– Идемте, госпожа.
Они еще долго слышали, как кричал и бесновался Бруно.
– Тебе следует опасаться его, – сказала Эмма, когда они уже углубились в чащу.
– Не мне, а вам.
Он странно поглядел на нее.
– Этот человек хочет вас.
Эмма вдруг рассмеялась.
– Хочет, и давно. Однако этот зверь еще и любит меня. И это удерживает его. Я не знаю, как это объяснить, но чувствую, что староста не сможет причинить мне вреда. Другим, – она поглядела на юношу, – может быть. Но не мне. Как бы ни был ужасен Бруно, но ему нужно не только мое тело, а и душа. Он жаждет любви: чтобы я тосковала и хотела его, как и другие женщины, которых он покорил.
Она остановилась, заметив, что Видегунд отстал. Стоит, удивленно глядя на нее.
– Бруно? Он любит вас? Любит? Разве такой зверь может испытывать хоть какое-то подобие почтения и любви?
Он приблизился, все такой же неуверенный, удивленный. Эмма бережно вынула запутавшуюся в его светлых волосах веточку.
Он отвел ее руку, опустил длинные ресницы.
Эмма вздохнула. Пошла дальше. «Тебе-то этого не понять, мой бедный дурачок. Твои понятия о любви и почтении схожи с благоговением перед святыней. И зря».
Они заговорили об охоте.
Охота в тот день выдалась удачная. Они подстрелили несколько белок. Видегунд оглушал зверька тяжелой стрелой с тупым наконечником, чтобы не портить шкурку, а добивал валившуюся с веток добычу ударом о дерево. Эмма морщилась. Предпочитала стрелять стрелой с острым наконечником. За поясом у нее уже болталось четыре беличьих тушки, когда в кустах раздался треск и неожиданно выскочил черный вепрь-секач. Эмма предпочла бы не трогать его, но Видегунд резко бросил в него рогатину и, когда раненый зверь развернулся, выскочил вперед с тесаком. Не успела Эмма испугаться, как все было кончено.
Эмма с восхищением глядела на Видегунда, поражаясь его силе и ловкости в сочетании с почти девичьей грацией и хрупкостью. Да, такому действительно не страшен лес. Здесь он в своей стихии.
Быстро соорудив волокуши из еловых веток, он взвалил на них тушу, но не позволил Эмме помогать тащить их.
Вечером в усадьбе пожарче развели огонь, жарили мясо убитого вепря. Ренула старательно поворачивала на угольях жирные куски. Маленькая Герлок, забравшись на скамейку, с интересом наблюдала. И вдруг кинулась к двери.
– Бвуно! Мой Бвуно пьисол!
Староста несколько раз высоко подкинул хохочущую малышку, зарычал на нее по-медвежьи – даже стены содрогнулись. Сел на лавку, усадив на колено Герлок. Покосился в угол, где Видегунд невозмутимо зачищал ножом заготовки для стрел.
Ренула угостила его куском мяса, и Эмма воспользовалась предлогом забрать у него дочь. Ренула, вытирая руки о передник, вернулась к очагу и между делом заговорила о матери Тьерри. Та после смерти сына совсем зачахла, словно с гибелью Тьерри у нее пропало всякое желание жить.
– Я хотела ей помочь, – сказала Эмма, – но она не желает со мной иметь никаких дел.
– Не стоило бы вам вмешиваться, госпожа, – неожиданно подал голос Видегунд. – Эта женщина все равно умрет. Я говорил с братом Иммоном, который готовит ей настойки, и он сказал, что будет чудом, если она протянет до Рождества.
– Ты интересовался ею? – удивилась Эмма. И не только она. Все поглядели на спокойно работавшего ножом Видегунда. – Надо же, а я думала, что, кроме леса, тебя ничего не интересует.
Зеленые глаза юноши ярко блеснули.
– Я знаю все обо всех в округе.
– И рад бы был, если бы все разом подохли! – неожиданно разозлился Бруно. – Тогда бы ты мог в одиночестве выть на луну под своим проклятым оленьим распятием.
– Бруно, не богохульствуй! – возмутилась Эмма.
– Бвуно! – тоже возмущенно, но ничего не понимая, воскликнула и Герлок и погрозила старосте крошечным кулачком.
Все рассмеялись.
Эмма заметила, как Мумма подошла к Бруно, выразительно ткнулась бедром в его колено. Не поднимая к ней головы, тот молча вытер руки о подол ее платья, отослал от себя шлепком пониже спины. И, повернувшись к Эмме, сказал:
– Я не шутил, что готов в присутствии аббата и рахенбургов взять со дна кипящего котелка камень. И пусть судят потом по ожогам, виновен я или нет.
Эмма чувствовала, что Бруно необходимо оправдаться именно в ее глазах. Но по тишине, что установилась вокруг, поняла, что и других это интересует. Чтобы разогнать возникшее замешательство, перевела разговор на другую тему, рассказала о неожиданной встрече с Утой, о том, как та хотела ей что-то сообщить.
– Так она вам ничего и не сказала? – даже подался вперед Бруно.
– Не успела. Услышала твои шаги и убежала.
Бруно откинулся в тень, облокотясь о стену, но, когда Эмма зажгла лучиной недалеко светильник, она увидела злое брезгливое выражение у него на лице.
Именно это его выражение она вспомнила несколько дней спустя, когда лесорубы нашли в лесу растерзанное тело Уты.
– Я такого еще не видел, – взволнованно рассказывал один из них. – Ее словно разорвали пополам, а лицо будто расплющили в лепешку. Нитада Рябого, что нашел ее, так и вывернуло наизнанку, а ведь он раньше был воином и мертвечина ему не в диковинку.
Уту похоронили быстро и без отпеваний как колдунью и язычницу. А потом сразу выпал снег. Шел почти месяц подряд. Деревья, земля, небо – все исчезло в белой пелене, густой и непроницаемой, которую не терзало ни малейшее дуновение ветра, словно небеса хотели укутать этим чистым покровом все темное и злое, что притаилось в глуши Арденнского леса.
Эмма теперь почти нигде не бывала. Видегунд же по-прежнему охотился, приносил в усадьбу добычу – косуль, зайцев, целые связки куропаток. Но на приглашение заночевать в усадьбе не соглашался. Эмма порой провожала его до последних плетений селения. Глядела на сумеречный лес. Но Видегунд держался спокойно.
– Я молюсь покровителю охоты святому Губерту и безгранично почитаю небесную покровительницу. И я свято верю, что ни святой, ни благостная Дева Мария не оставят меня своей милостью.
Эмма даже терялась перед таким религиозным пылом. Видегунд вырос в монастыре и, даже одичав, остался христианином. Куда лучшим христианином, нежели она сама. Ибо церковь не заставила ее разувериться, что гибель Тьерри была делом рук отнюдь не духов. Порой она задумывалась, что же хотела и не успела сообщить ей несчастная Ута. Возможно, таясь за стволами деревьев, она видела что-то… Или кого-то. Эмма не знала.
Бруно выполнил то, что обещал. Прямо во дворе монастыря опустил руку в кипящую в котле воду и достал оттуда железное кольцо одного из рахенбургов. Доставал долго. И хотя пот ручейками стекал по его вискам, а в глазах застыла мука, он гордо показал всем покрытую волдырями руку. Эмме потом пришлось лечить ее.
– Ну, теперь-то вы верите мне?
В его глазах была мольба. И Эмма согласно кивала. Но верила ли?
– Он достойно вынес испытание божьим судом, – вздыхал аббат Седулий.
Последнее время отношения меж ним и Эммой стали заметно прохладнее. Они по-прежнему общались, но Эмма чувствовала явную неприязнь к ней настоятеля. Он был вежлив с ней, однако абсолютно перестал оказывать помощь, и Эмме все чаще приходилось полагаться на свои силы, будь то дела по хозяйству или общение с людьми. Однако она уже добилась многого, в округе ее почитали, величали Звездой, а если она лечила кого-то, то ей всегда делали подношения – олений бок, тушку фазана, мешочек фасоли.
В трудное зимнее время все было кстати. Но Эмма уже пару раз намекнула Седулию, что она, как признанная дочь хозяина рудника, имеет право на часть прибыли от продажи железа. Седулий ничего не отвечал, ходил в новой, отороченной шелком сутане, пространно рассуждал о том, что люди мало жертвуют на церковь и даже готовы обобрать ее ради корыстных целей. Эмма же думала о своей дочери, о суровом зимнем времени и едва сдерживалась, чтобы не обвинить Седулия в стяжательстве.
Да, теперь меж ними не было тех доверительных отношений, как ранее. И несмотря на то, что настоятель последнее время сильно сдал, резко постарел и его словно что-то угнетало, он ни разу не обратился к Эмме, признанной врачевательнице, за помощью.
Когда Эмма спросила его, что он думает о случае с оборотнем, и даже высказала подозрение, что считает убийство Тьерри делом кого-то из смертных, он вдруг побледнел так, что она испугалась, как бы ему не стало дурно. Но он взял себя в руки, ответил сурово:
– Не верить в оборотней и волшебство, значит, усомниться в чудесах. А разве не на чудесах наших святых зиждется религия? Разувериться в этом равносильно тому, что впасть в ересь.
Эмма в упор глядела на него. Он не поднимал глаз. Поспешил уйти. Эмма же возвратилась в Белый Колодец.
Теперь она завела и у себя в Белом Колодце обычай, когда все собирались в большом доме усадьбы в долгие зимние вечера. Женщины ткали или чесали овечью шерсть. Мужчины чинили инвентарь, кожаные вещи, занимались резьбой по дереву. Народу обычно набивалось много, и Ренула потом ворчала, что в доме много беспорядка и грязи. Зато время пролетало быстро и весело. Рассказывались стародавние поверья и легенды, дивные истории о чудесах и святых, но потом всякий раз разговоры переходили на истории про оборотней и всякую нечисть, да такие жуткие, что просто кровь стыла в жилах.
Однажды прибывший из монастыря Маурин поведал о смерти матери Тьерри. Вопреки ожиданиям, она протянула до самого Великого поста, хотя весь последний месяц жизнь в ней еле теплилась и смерти ожидали со дня на день. Люди долго обсуждали ее кончину. Умереть от тоски, от разбитого сердца – это казалось необычайным. Женщина умирает, надорвавшись на работе, или от родов, или от болезней. А эта еще молодая, а угасла, как старуха.
– Слыханное ли дело, так убиваться по ребенку! – даже возмущалась Ренула. – Какая мать не потеряла хоть одно свое дитя? И если каждая начнет покидать этот мир вслед за ребенком, то в Арденнах останутся одни мужчины. Я вон троих похоронила, так Бог дал мне еще троих.
– Но Тьерри был у нее один! – подавала голос Эмма.
– Что ж с того? Не умер бы, так все равно оставил бы. А она только и хотела, чтобы он жался к ее юбкам. Все видела в нем ребенка. Разве так бывает? Нет, дети обычно все равно оставляют тех, кто их породил, обзаводятся своими семьями, строят свои дома или просто уходят. Вы вон сами хотели услать Тьерри – упокой, Господи, его душу – из Арденн с господином Эвраром. Что ж ей и тогда помереть надо было?
«Лучше бы он ушел тогда», – думала Эмма, прижимая к себе Герлок и вдыхая чистый и свежий аромат, исходивший от нее.
– Со ты меня нюхаес? – снисходительно-лукаво отталкивала мать Герлок.
Вообще в Арденнах не было принято так баловать и ласкать детей. Герлок же находилась на особом положении всеобщей любимицы. И женщины, чьи дети нагишом целыми днями барахтались в грязи, а зимой едва высовывали нос на улицу или раздражали матерей постоянным желанием есть, нянчились с дочерью госпожи, баловали ее, сюсюкали. Эмма не противилась. Ее Герлок с детства должна ощутить, что она особенный ребенок. И девочка чувствовала это, была маленькой гордячкой, но ласковой и послушной, свою благосклонность дарила как награду. Ну уж если кого и удостаивала своей милостью, то тут ее привязанности не было предела.
Одной из пользовавшихся симпатией Герлок была и хозяйка Ренула. Герлок семенила за ней, серьезно наблюдала, как та готовит пищу, чистит котлы, доит коров. А стоило Ренуле хоть на минуту освободиться, тут же лезла к ней на колени. И, небрежная в общении с собственными детьми, Ренула нежно и терпеливо сносила капризы Герлок. Хотя Вазо утверждал, что таковой она была и с их детьми, когда те были еще крохами, теперь же считала их взрослыми, больше руководила ими, даже отдавала приказы, нежели имела желание приголубить, приласкать, хотя и не стесняла их свободы.
И тем не менее с возрастом дети все более удалялись от нее. Особенно Бальдерик, который за последнее время повзрослел, вел себя независимо, даже дерзко. Но родителей это не огорчало. Мужчина и должен таким быть – смелым, самостоятельным, решительным. Но Эмма считала, что мальчику все же не хватает материнского тепла. Может, поэтому он так и льнет к ней, всегда ласковой, не скупившейся на доброе слово и похвалу.
– Вы балуете парнишку, – ворчал Вазо, когда Эмма, уложив голову мальчика на колени, перебирала его волосы или играла в снежки.
Но у Эммы было на сей счет свое мнение. Когда-то она была властной и суровой с людьми. Теперь же научилась их жалеть и понимать, относиться с теплотой. И не только к детям. У нее для всякого находилось теплое слово, она не скупилась на внимание. И ей было приятно чувствовать, что ее любят и почитают. Теперь, когда в долгие зимние вечера они собирались в усадьбе, Эмма реже стала уединяться в свою башню. Она замечала, что людям по душе, что госпожа проводит с ними время, и она, сидя за столом, прислушивалась к их проблемам, пока ее руки были заняты делом – очищали корневища, разбирали засушенные с лета травы, раскидывали их по деревянным коробочкам, толкли в ступке снадобья.
Она уже не была для них невесть откуда возникшей красавицей, притягивавшей мужчин и будившей зависть у женщин, она стала их госпожой, судьей, целительницей. Последнее вызывало у них благоговейный трепет, какой обычно испытывают перед теми, кто способен уберегать от боли и лечить. Она была с ними, но всегда выделялась и благородной манерой держаться, и правильной речью, и изяществом, с каким носила грубую одежду, ибо Эмма даже в этой глуши никогда не позволяла себе опускаться.
Женщины в селении невольно старались подражать ей. Особенно молоденькие девушки. Старшая дочь хозяев Рустика даже точно так же оплетала тонкими косицами основную массу волос. Она тоже очень изменилась, повзрослела, как это обычно происходит с девочками, когда они из угловатых нескладенышей вдруг превращаются в маленьких женщин. Рустика была хорошо развитая девочка, крепкая и румяная, как молодая репка. Не то что младшая Обрея, все еще остававшаяся ребенком. Она даже несколько отставала в развитии как умственном, так и физическом. К тому же была болезненной и слабой, к ней цеплялась всякая болячка, и Эмме то и дело приходилось выхаживать ее, даже порой ругать за вечное хныкание, ставя в пример старшую сестру. У Обреи на это была своя отговорка:
– Пусть Рустика и умница, но батюшка и матушка вечно переживают по ее вине.
Эмма знала причину этих переживаний. Еще не сошел снег в долинах, как Рустика заявила, что к майским праздникам уйдет жить в аббатское селение к одному молодому вдовцу, которого выбрала себе в женихи. Родители тут же воспротивились. Ренула по причине, что не желала дочери столь раннего замужества, советовала еще погулять, полюбезничать с парнями, как и было принято в Арденнах, а там Седулий и обвенчает ее с кем-нибудь. Вазо же пришел в гнев, что его дочь выбрала не жителя Белого Колодца, а монастырского лита.
Рустика же стояла на своем, плакала, стараясь найти поддержку у госпожи. Но Эмма тоже считала, что девочке еще рано торопиться стать женщиной. Она знала, что, выйдя замуж, она начнет каждый год приносить по ребенку, слабому, как и их еще не окрепшая мать, надорвется на хозяйстве, а к двадцати трем– двадцати четырем годам потеряет способность рожать и превратится в старуху. Так было здесь с большинством из женщин, и Эмма жалела понравившуюся ей девочку. Но вскоре проблема отпала сама собой. Хотя и трагически.
Весной затерянные в глуши селения подверглись нападению банд одичавших, голодных людей. И если Белый Колодец почти не пострадал благодаря умело организованной Бруно обороне, то селению Святой Губерт, несмотря на то, что и людей там было больше, и многие успели спрятаться за стеной монастыря, был нанесен немалый урон. Все деревенские постройки были сожжены, скот угнан, многих убили, в том числе и избранника Рустики.
И опять-таки монастырю помогли жители Белого Колодца. Их возглавлял бесстрашный Бруно и… Видегунд. Именно он успел предупредить о подходе лесной банды, и Эмма понимала, что лишь забота о ее безопасности заставила лесного жителя нестись прямиком в Белый Колодец, а не к своему благодетелю Седулию. Но позже он исправил свою ошибку, бесстрашно сражаясь в бою у монастыря. Даже Бруно, несмотря на свою неприязнь к «полоумному», не смог не отметить, как тот разил разбойников.
– Я бы никогда не подумал, что этот щенок так ловок и силен. А когда он приходил в ярость, то с ним никто не мог совладать.
Беда в аббатстве опять сблизила Эмму с настоятелем. И они вдвоем выступили против жестокой казни, какую местные жители уготовили для попавших в плен разбойников. Но они оказались в меньшинстве, а обозленные нападением литы из обоих селений ничего не желали слышать. Казнь была для них как праздник, они даже принарядились, захватили с собой детей и всей толпой собрались у Оленьего Креста, на общей территории двух селений, и радостно кричали и смеялись, когда выбранные палачи увечили пленных, рубили им руки и ноги, с живых сдирали кожу.
– Так было еще издревле, – грустно пояснял Эмме Седулий. – Еще в языческом Риме люди требовали кровавых зрелищ, да и в более поздние времени жестокости всегда отводилось место, дабы дьявол мог порадоваться плодами зверств, что проникли в сознание людей. Вспомните повествование преподобного Григория Турского, как коварные тюринги умертвляли детей франков: мальчиков повесили за срамные уды на деревьях, а девушек растерзали лошадьми. Или же клали их на дорогу, прибивали кольями к земле и прокатывали по ним груженные каменьями телеги и, переломав им кости, выбрасывали на съедение собакам и птицам. Даже коронованные особы, притом женщины – Брунгильда и Фредегунда, – творили такое…
– Довольно, отче! – резко обрывала его Эмма, заметив, как заволновался прислушивавшийся к их речам ожидавший ее Видегунд. – Записки святого монаха из Тура я и сама имею возможность проглядеть, а вам не к лицу смаковать страшные подробности.
Примирение с настоятелем открыло Эмме доступ в монастырское книгохранилище. И она зачитывалась старыми рукописями, как когда-то в юности. В этой глуши события давно минувших лет вставали перед ней как живые. Но даже романтическое настроение, какое охватывало ее, когда она читала о дивных подвигах древних греков или чудесах святых первых христианских времен, не мешало практическим подсчетам, и она невольно прикидывала в уме, что собранные в cвятом Губерте рукописи приобретены Седулием за деньги с рудника, так же как и драгоценные оклады, подсвечники литого серебра и новые золоченые дарохранительницы. И если Седулий не преследовал личной выгоды, то его гордыня требовала, чтобы всем этим владел cвятой Губерт. А дочь Эммы при этом была лишена самого необходимого. И Эмме стоило немалого труда, чтобы не высказать на этот счет ничего Седулию. Он же, в свою очередь, вдруг рьяно воспротивился ее сближению с Видегундом.
– Оставьте его в покое, дитя мое. Он странный юноша, которому лучше жить среди деревьев, чем приблизиться к вам.
Он говорил это гневно, но Эмма лишь пожимала плечами.
– Если сможете – уговорите его. Но не требуйте подобного разрыва от меня.
Говорил ли с Видегундом настоятель, Эмма не знала, но каждый раз, когда она собиралась посетить аббатство, юноша неизменно вызывался сопровождать ее.
Они садились в лодку, и Видегунд быстро отвозил ее по подземной реке в аббатство. Узнав, что она собирается провести там весь день, уходил. Лишь изредка оставался, когда Седулий давал ему какую-либо работу, но делал ее словно с ленцой, недовольно. Пару раз Эмма заставала их за беседой. Брат Маурин сказал Эмме, что Седулий является духовным наставником Видегунда, принимает от него исповедь. Но чаще они просто беседовали в уединении. Эмма видела, что настоятель очень привязан к Видегунду, чего нельзя было сказать о самом юноше. Внимание настоятеля будто раздражало его, хотя ни разу он не позволил себе быть с ним резким или же неучтивым. Но наедине с Эммой высказывал, как надоела ему неустанная забота Седулия.
– Он все еще надеется, что я вернусь в Святой Губерт. А то, наоборот, уговаривает меня отправиться в паломничество ко Гробу Господню. Надоел он мне ужасно!
Эмма отворачивалась, прислушивалась к плеску воды за бортом лодки. Сегодня она дольше обычного засиделась за чтением и, несмотря на предложение Седулия переночевать в монастыре, пожелала вернуться. Не хотелось надолго оставаться без Герлок.
Вечер был светлый и тихий. Чуть зеленоватое небо простиралось над гребнями гор, скоро должен был взойти месяц, и в том месте, где его отсветы серебрили небо над горой, медленно ползли маленькие тучки. Вечер наступал, а небо все светлело, словно металл, на который легла роса.
Однако под самой горой, где река устремлялась в черную пасть пещеры, их ждал полный мрак. Путь по подземной реке сокращал дорогу в Белый Колодец, но Эмма невольно поежилась – она не любила подземелье. Она ничего не опасалась рядом с Видегундом, привыкла проделывать с ним подземный водный проход, но всякий раз не могла отделаться от невольного трепета, от которого по коже ползли мурашки.
Видегунд зажег факел – кусок дерева, пропитанного смолой, прикрепил его на носу лодки и, оттолкнувшись шестом, повел челн по течению во мрак пещеры. Заметавшись, слегка шурша крыльями, летучие мыши пронеслись мимо с пронзительным бесплотным криком. Видегунд лишь чуть пригнул голову, словно не желал, чтобы этот шуршащий поток задел его. Сильно упирался на шест, толкая плоскодонку, порой молча оглядывался на молодую женщину.
Когда-то так же возил ее и Тьерри. Эмму охватывала грусть при воспоминании о «братце». Она старалась отвлечься, думать о встрече с дожидавшейся ее в усадьбе Герлок, торопила Видегунда, но тот явно не спешил. Ему было плохо среди людей. Ему хорошо было лишь с Эммой.
– Разве вам не нравится этот каменный свод? Здесь так прекрасно и величественно. Я слышал, что в миру есть огромные божьи храмы, и думаю, они чем-то должны быть схожи с этим сводом. А в глубинах стен есть еще более величественные пещеры. Я излазил их все. Когда-нибудь я покажу их вам. Они поразительны. Я люблю удаляться в одну из них и подолгу молиться в сумраке и тиши. Там нет людей, нет их вони и шума. Там можно говорить только с Богом.
Эмма не представляла, как в этом мраке можно предаваться молитвам. Ей хотелось скорее к свету, к людям. И это подземелье совсем не напоминало ей ни один из виденных ранее соборов. Ей становилось не по себе, и она отвлекалась, спрашивая Видегунда, не хотел бы он покинуть лес, уйти в города хотя бы для того, чтобы воочию увидеть христианские храмы, помолиться над хранящимися в них святыми реликвиями.
– Хотел. Да, я хотел бы, – согласно кивал Видегунд. – Но только при условии, что я буду там совсем один. Или с вами, моя Мадонна.
И Эмма видела в его глазах знакомый фанатичный блеск, улавливала обычное выражение, словно он был готов тут же встать перед ней на колени, молиться, словно перед Богородицей.
– Ты все искажаешь, мой бедный Видегунд. Я простая женщина, земная и грешная. Ох, какая же я грешная, если бы ты только знал!
– Не говорите так! – кричал Видегунд, и эхо его голоса жутко разлеталось под сводом пещеры. Эмма невольно крестилась. – Не говорите! Вы сами хотите быть грешной, сами хотите замутить тот свет, что излучаете, хотите лишить меня веры, что я не зря увидел в вас живой прообраз Матери Божьей на земле.
«Когда-то прообразом Богоматери для него была несчастная Эрмоарда. Теперь он и вспоминать ее не хочет. Когда-нибудь он так же разочаруется и во мне. Ах, мой бедный. Зачем ты возносишь меня до уровня святой? Не лучше ли просто утешить меня в своих объятиях, развеять гнездящуюся в моем сердце тоску?»
Но тоска не проходила. Тоска оживала в ней с каждым погожим весенним днем. И чем больше она старалась не думать о человеке, которого всеми силами пыталась забыть, тем острее вспоминала его серые глаза, будто чувствовала прикосновение его сильных рук, ощущала на устах его горячие страстные губы. Порой она убеждала себя, что боль утраты сына словно притупилась, а о Ролло она может вспоминать уже спокойно. Эмма даже представляла, чем он мог заниматься сейчас. Вот он восседает во главе пиршественного стола, или объезжает молодых жеребцов, или направляется осматривать новые крепости. Он весь в делах, в своей жизни правителя, которая для него важнее всего на свете. Но потом наступает ночь, и он идет в опочивальню к своей жене, к Гизелле. И слабый свет светильника скользит по сплетенным в страстных объятиях телам…
Ей становилось так больно, что она с трудом удерживала стон. Глупо ревновать, когда уже ничего нельзя исправить, глупо бередить рану. И если Эмме иногда казалось, что она всем довольна, что успокоилась и прижилась в Арденнском лесу, что ее любят и ей ничто не угрожает здесь, то порой на нее, словно болезнь, накатывала приступами душевная боль, и тогда она не хотела ничего видеть, и ее мука, ее тоска по прошлому становилась просто невыносимой. Нет, она не могла ничего забыть, не могла ни с кем утешиться.
А ведь рядом постоянно были двое мужчин, которые интересовали ее, которые возбуждали ее плоть. Один только и ждал момента, когда она его позовет, другой не хотел, чтобы она звала его, хотел наслаждаться ею издали.

* * *

Этот день в первых числа мая выдался теплый, как летом. Эмма сидела на крыльце и плела корзину. Она с улыбкой глядела на игравших во дворе детей, которые перекидывались мячом из шерсти, а Герлок, смеясь, бегала между ними. Она так подросла за эту зиму, но бегала еще неуклюже, вразвалочку, и ей никак не удавалось поймать мячик. Эмма любовалась дочерью и думала о делах хозяйства. Они настригли много шерсти этой весной. Ее нужно было промыть, расчесать и спрясть пряжу. А после изготовить ткань, которую необходимо свалять, чтобы она осела и уплотнилась. Это была трудоемкая и тяжелая работа, и Эмма всерьез подумывала, не забрать ли с рудника нескольких мужчин, чтобы поручить им эту сложную работу.
Конечно, это пойдет во вред руднику, на котором всегда не хватало рабочих рук, но Эмме, когда она поняла, что прибыль с продажи руды, как всегда, минует ее, было все равно. Если они смогут заготовить в этом году побольше сукна, то часть его продадут, и тогда она не будет зависеть от скупых благодеяний преподобного Седулия. Поэтому она и распорядилась принести в дом всю шерсть, и теперь весь второй этаж одной из башен был битком набит тюками.
Эмму отвлек стук молотка по резцу. Она оглянулась. Ей все же удалось уговорить Видегунда украсить резьбой столбы галереи, и теперь он больше времени проводил в усадьбе. Когда об этом узнал Седулий, то, вопреки ожиданиям Эммы, выразил недовольство.
– Из него бы вышел неплохой монах. Или же охотник. Поэтому вам не стоит держать его все время возле себя, превратив в дворового работника.
Эмма даже обиделась. Уж лучше Видегунду хоть немного пожить среди людей, чем, точно дикому зверю, таиться в чаще, избегая встреч и давая поводы для насмешек. Но Седулий, видимо, был иного мнения. Похоже, что, поскольку его любимец Видегунд не желал становиться монахом и находиться под его, Седулия, покровительством, настоятель был готов просто загнать его подальше в чащу. Или же он тревожился, что Эмма совратит его красавца со стези одиночества и воздержания?
Еще один человек восстал против пребывания Видегунда в Белом Колодце – Бруно. Но это было закономерно. И если Бруно после того, как они бок о бок сражались с Видегундом против бандитов, даже стал испытывать к нему некоторое уважение и прекратил называть недоумком, то пребывание его соперника в доме, подле Эммы, опять настроило его враждебно. Хотя ни Эмма, ни Видегунд пока не давали ему повода для ревности, он все же не упускал случая заскочить в усадьбу и лично убедиться, что эти двое держатся на расстоянии.
Вот и сейчас, хотя еще не пришло время возвращаться с рудника, он вдруг неожиданно возник в проеме ворот. Вел на поводу груженого ослика.
– Я привез глины, чтобы валять шерсть.
Эмма негромко поблагодарила, сказала, где сложить мешки. Он подчинился. Эмма услышала, как Видегунд перестал стучать по резцу – видимо, следит за ней и Бруно. Бруно тоже это заметил, и это удержало его от продолжения беседы с Эммой.
К нему, припадая на костыль, приблизился Вазо, о чем-то заговорил. Эмма поверх прутьев корзины поглядывала на Бруно. Видела, как к нему, семеня, подбежала Герлок, и староста, подхватив ее на руки, продолжал слушать Вазо. Герлок сидела у него на руках спокойно. Такая крошка в таких сильных руках. На Бруно был только кожаный передник, на загорелой спине отчетливо виднелись белесые полосы шрамов. В Эмме они не вызывали отвращения. Наоборот, сейчас она поймала себя на мысли, что хочет коснуться их руками, провести пальцем по ним и ощутить, как от ее легкого прикосновения задвигаются мышцы Бруно.
Бруно оглянулся на нее. Ей стало стыдно, словно Бруно мог подглядеть ее мысли. Она отставила уже готовую корзину и, упершись подбородком о сплетенные пальцы, глядела вдаль. В вышине неслись легкие перистые облака. Небо высоко вздымалось над вершинами гор. Там темной иссиня-зеленой стеной величественно высился хвойный лес.
Эмма вдруг вспомнила, как когда-то они с Видегундом один раз поднялись на самый верх лесистой горы, туда, где лес отступал и начинались голые пастбища, покрытые лишь короткой травой да каменными россыпями, среди которых паслись неприхотливые местные овцы. Оттуда неожиданно открывался обширный и величественный вид, но Эмма помнила, какая тоска охватила ее при взгляде на эти бесконечные горные хребты, что отделяли ее от всего остального мира. Далекого мира…
Вот уже третий год живет она в глуши и все не может отделаться от ощущения, что ей не хватает простора, и порой становилось неуютно и душно от того, что она словно заперта в теснине двух долин, где ей дышится труднее, чем там, где она жила ранее… на зеленых просторах Нормандии…
Ее отвлек шум. Бальдерик боролся с сестрами, отнимая у них мяч. И тут Рустика (еще недавно замуж собиралась, а сейчас резвится, как ребенок) вдруг изловчилась и выбила его у брата. Мяч перелетел через двор и подкатился к самым ногам Эммы. Она стряхнула оцепенение. Ей надо отвлечься, размяться. И, схватив мяч, она кинулась прочь от подбежавшего Бальдерика. Ловко увертываясь от его цепких рук, Эмма, прижимая к себе мяч, пробежала по галерее и, заскочив на лесенку, ведущую в башню со складом шерсти, дразнила Бальдерика, показывая игрушку. Сестры висли на нем, визжа и хохоча, не пуская к Эмме. Но он все же вырвался и кинулся за ней. Смеясь, Эмма взбежала по лесенке и стала прятаться от него за тюками с шерстью, убегала. Но паренек все же умудрился подцепить ее ногу своей, и она с визгом плюхнулась на сваленную шерсть. Мяч откатился, но они продолжали дурачиться, кидаясь шерстью, пока Бальдерик не навалился на нее.
Сестры тоже вбежали в помещение, хохотали, глядя, как их брат борется с госпожой. И в этой борьбе Эмма не сразу заметила, как смех замер на устах Бальдерика, а рука вдруг оказалась у нее за пазухой. Она даже оцепенела на миг. Бальдерик – игривый, беспечный ребенок, который повзрослел у нее на глазах! Она даже не поверила себе в первый миг. Просто глядела в его покрасневшее лицо, видела, какими сосредоточенными стали его глаза, а рука… он медленно и дрожа шарил по ее груди.
Рассердившись, она стала вырываться, но сверху навалились еще и девочки, ничего не понимающие и весело смеявшиеся.
– Ах ты паскудник! – разозлилась Эмма и, освободив руку, отвесила Бальдерику звонкую пощечину.
Новый взрыв смеха. А Бальдерик вдруг с неожиданной силой заломил ее руку в сторону, склонился головой к вырезу ее платья. И тут же отлетел, отброшенный рукой Бруно. В следующий миг староста уже тряс его как липку, так, что голова паренька моталась из стороны в сторону.
Теперь Эмма даже испугалась.
– Бруно, прекрати!
Она почти повисла на нем. Девочки визжали теперь испуганно. А Бальдерик, вскочив и едва не сбив стоявшего на пороге Видегунда, кинулся прочь.
– Бруно, ты не должен был… я сама виновата.
Бруно, тяжело дыша, глядел на нее, и Эмма, отвернувшись, стала стягивать на груди распустившуюся шнуровку. Увидела искаженное лицо Видегунда. Похоже, он был в таком же гневе, что и Бруно. Резко отшвырнул резец, ушел. И в кои-то веки староста оказался солидарен с ним. Тоже направился к выходу, прорычав:
– Встречу щенка, сверну шею.
Ребяческая забава могла обернуться трагедией. Эмма заволновалась за Бальдерика. Мальчишка обозлил обоих ее поклонников. Эмма сама была сердита, но недолго. По сути, она сама спровоцировала юношу. Он ведь уже взрослый, и такой еще мальчик! Ребячливый, шаловливый и такой сильный!
– Его пора женить! – только и сказала она извинявшимся за сына Вазо и Ренуле.
Те согласно закивали. Были удручены. Зато Мумма тихо смеялась, нянчась с расстроенной, еще не понимая чем, Герлок. Через какое-то время сказала Эмме:
– Зря вы Бальдерика за ребенка считаете. Он уже мужчина, и, должна признаться, еще какой мужчина!
И она так сладострастно огладила свои бедра и грудь, что Эмма отвернулась, покраснев.
Когда к ночи Бальдерик не вернулся, Эмма начала волноваться. И не только она. Вазо нервничал, а Ренула то и дело выходила к воротам. Конечно, бывали случаи, когда Бальдерик не приходил ночевать, однако после происшедшего оба родителя заволновались. Эмме тоже было неспокойно. Особенно, когда один из работников с рудника сообщил, что Бруно как ушел, так больше и не возвращался. Эмма даже послала Обрею узнать, дома ли он. Нет, не возвращался.
Эмма возилась с капризничавшей Герлок, уложила ее спать. Когда вышла во двор, увидела Вазо и Ренулу, шептавшихся в углу.
– Родители всегда волнуются, – вздохнула Ренула, уловив взгляд госпожи.
Эмма кивнула, но постаралась их утешить.
– Бальдерик просто испугался Бруно. Прячется где-нибудь.
Оба с охотой закивали головами.
На другой день Эмма сама отправилась на рудник спросить Бруно про Бальдерика.
– Что, волнуетесь за своего любимчика? – огрызнулся староста. Стоял в дыму печей огромный, страшный. – Да мне и дела нет, где он. А где я был? Вы что же, думаете, что я охотился за ним в лесу? Больно надо.
Показалось Эмме или нет, что он старается не глядеть ей в глаза.
Вернувшись, она застала в усадьбе Видегунда. Как ни в чем не бывало тот трудился над сводом галереи, придавая ее устоям вычурный вид изогнутых листьев. На Эмму глянул с улыбкой, спросил, правда ли, что сына хозяев до сих пор нет. Ничего, никуда не денется.
Но Бальдерик исчез. Проходил день за днем, но он так и не появился. Ренула выла в голос, Вазо ходил мрачнее тучи, а по селению опять поползли слухи об оборотне. Эмма не желала в это верить. Просто мальчишка прячется где-то. Однако на душе становилось скверно. Может, он сломал ногу или на него напал зверь? Или еще хуже – пал жертвой лесных людей? Не выдержав, она отправилась в аббатство, потребовала, чтобы Седулий организовал поиски. Тот согласно кивнул. Эмма невольно поразилась его виду. Казалось, настоятель словно тает на глазах – слабый, постаревший еще более и какой-то странный, нервный, избегающий глядеть людям в глаза.
Аббат выглядел таким обессиленным, что не мог заняться поисками. А потом вдруг свалился в горячке. Лекарь, брат Иммон, был так напуган состоянием настоятеля, что послал за Эммой. А Седулий метался в бреду, бормотал что-то на своем родном ирландском, а то вдруг начинал в полузабытьи читать молитвы, бил себя в грудь и кричал, что кара небесная не минет его, что такому грешнику самое место среди адского пламени.
Эмма вдруг испугалась собственных мыслей. Взглянула на укрывающего аббата брата Иммона. Тот тоже как-то странно поглядел на нее.
Они не обмолвились ни словом. Эмма заставила бессознательного настоятеля выпить успокоительное питье. Когда он уснул, вышла подышать свежим воздухом. От леса к аббатству возвращались монахи, разыскивавшие Бальдерика. Эмма подозвала брата Маурина. Тот отрицательно покачал головой.
– Третий день, а все без толку. Словно духи гор заманили паренька в свои пещеры.
Он сел подле Эммы, снял изорванную сандалию, стал связывать ремешки. Эмма поведала, что настоятелю не лучше. Маурин вздохнул.
– Бедный Седулий. И в самом деле, разве для его старых косточек шататься по всей округе, навещая этих одичавших смолокуров и углежогов?
Эмма спросила, как часто это происходит. Да частенько. Бывает, его по нескольку дней нет в монастыре. Не страшно ли ему в одиночку ездить так далеко? Нет, святой отец уверен, что его хранит Господь и святой Губерт. Тогда Эмма осторожно расспросила, когда Седулий последний раз отлучался из монастыря. Ответ ей совсем не понравился. Седулия не было почти неделю, и вернулся он как раз после того, как пропал Бальдерик.
Эмма вдруг заметила, как брат Иммон тайком подслушивает их беседу, спрятавшись за пристройкой дермитория. Но, видимо, поняв, что она его заметила, тут же ушел. Но когда через полчаса она возвращалась к аббату, он вдруг налетел на нее, сгреб с неожиданной силой за ворот, толкнул к стене. Его круглая добрая физиономия просто исказилась от гнева.
– Даже думать не смей! Слышишь – даже думать! – И он потряс у ее носа пухлым, но весьма внушительным кулаком. Но, разглядев, как она напугана, смягчился, даже глаза опустил с виноватым видом. Пробормотал: – Отец Седулий – святой. Другого такого праведника и не сыскать.
Она поглядела на его широкую удаляющуюся спину, но вздохнула едва ли не с облегчением. Конечно, эти люди лучше ее знают Седулия. Маурин вон ничего подозрительного не заметил в ее расспросах, добряк Иммон горой готов стоять за своего настоятеля. Конечно, она ошибается. Да, Седулий властолюбив, скуп; да, в его прошлом было нечто, что он не может вспоминать без содрогания, но он не убийца. И грех ей даже думать так о нем. Святой Седулий – и в обличье оборотня. Изнемогающий от хвори старик и зверь, погубивший столь сильного мужчину, как Тьерри, и быструю увертливую Уту, не вязались как-то в одном лице. О Бальдерике Эмма не хотела и думать. Его не нашли – и то слава богу! Может, мальчишка просто покинул Арденны, ушел в большой мир.
Когда Седулий поправился, она заговорила с ним об этом. Он лишь пожал плечами.
– Пути господни неисповедимы, и не дано одному смертному узнать замыслы другого. Но, видит Бог, я денно и нощно буду молиться о Бальдерике.
Эмма не глядела на него, стояла к нему вполоборота, подогревая смесь из трав в котелке над горелкой. Но когда оглянулась, заметила, что Седулий не сводит с нее глаз. Встретившись с ней взглядом, отвернулся, затеребил конец одеяла.
– Эмма, брат Иммон поведал, что я многое говорил в бреду. Что именно?
– А разве сам Иммон не сказал вам?
Он не ответил. Тогда она пожала плечами.
– Бормотали что-то. В основном на незнакомом мне языке. Да еще каялись.
Он вздохнул словно бы с облегчением. Но через минуту сказал с поразившей Эмму горечью в голосе:
– Да, мне есть в чем каяться. Я великий грешник.

* * *

Об исчезновении Бальдерика вскоре перестали судачить. Те, кто ожидал, что это опять дело рук оборотня, даже словно бы огорчились – было бы о чем поговорить в долгие зимние вечера. А так, ушел парнишка и ушел. Даже его родители словно бы успокоились.
– Птенец всегда улетает из гнезда, когда оперяются крылья, – со вздохом говорила Ренула, и Вазо согласно кивал.
Для них было явным облегчением, что их сын не стал жертвой оборотня. И они даже возмутились, когда в одно из посещений Маурин предложил им на всякий случай отслужить поминальную службу за упокой души Бальдерика.
– Мой сын не умер! – выходила из себя Ренула. – Никто не видел его мертвым, и если кто станет утверждать обратное, я смету его след и отнесу в лес, прося Ардонну и всех старых богов извести его болезнями и весь род его.
Это была страшная угроза, и хотя, по поверью, и самого сметавшего постигнет кара, но тот, кто лишился следа, считается обреченным. И тем не менее Маурин по секрету поведал Эмме, что настоятель все же велел монахам тайно отпеть Бальдерика.
– Разве он так уверен, что парнишки больше нет в этом мире? Он что-то знает?
Ее взволнованный тон удивил монаха. Он задумчиво поскреб пальцем темную щетину на подбородке.
– Если бы он что-то знал, то наверняка бы не таился. Нет, аббат Седулий просто решил, что человек легко может погибнуть в Арденнах, и уж лучше, даже будучи в неведении, не оставить его без божьего напутствия – жив ли он или уже покинул мир сей.
С начала лета все разговоры только и кружили вокруг приближающегося дня летнего солнцестояния. Как обычно в это время, отбыл обоз с рудой на продажу, но ко дню Святого Иоанна их ждали обратно.
– Никто не хочет пропустить праздник и его безумную ночь, – смеялась Мумма, намекая, что уж Бруно-то наверняка вернется к сроку.
Эмма чувствовала всеобщее возбуждение. Безумная ночь, где люди могут спариваться и изменять друг другу безнаказанно, веселила жителей деревни. И хотя вернувшийся к сроку Седулий и прочитал проповедь о грехе прелюбодеяния, это мало на кого произвело впечатление. Старый языческий праздник имел свои традиции, и хотя церковь и приурочила его ко дню Иоанна Крестителя, все только и ждали, когда наступят сумерки и хмельной мед вскружит всем головы, когда можно будет уйти в лес, искать загадочный цветок папоротника, а по сути – любить всякого, кого встретишь в эту теплую ночь. Никто и не вспоминал о верблюжьей тунике Иоанна Крестителя.
Для Эммы же праздник Святого Иоанна был поводом отвлечься от повседневных забот. Она даже сшила себе на праздник длинную тунику из беленого холста, украсив ее тесьмой из цветных нитей. Такую же тесьму вплела в волосы, а Герлок нарядила в платьице с вытканными по подолу узорами. Девочка была веселая, нарядная, но, оставив мать, убежала к Бруно. Бруно привез себе обновку – кафтан из зеленого добротного сукна с алой шелковой оторочкой на рукавах и у ворота, а на ноги – такие же алые узкие штаны, заправленные в городской выделки полусапожки со шнуровкой. В новом наряде он смотрелся не как лит, а как важный сеньор. Особенно это впечатление усиливал пояс из наборных блях с богатой чеканкой.
По дороге в аббатство, когда он вел под уздцы ее иноходца, Эмма расспросила его, как обстояло дело с продажей железа. Бруно знал счет, и, когда он передал Эмме подробности, она помрачнела – опять богатство с рудника миновало ее, а Седулий все жаловался на падение цен на железо.
Но Бруно это опроверг.
– Конечно, там у них, – он махнул рукой, словно указывал на весь мир за отрогами Арденн, – был плохой год. Очень плохой – мор, голод, падеж скота. Но руда даже вздорожала. Люди воюют. Говорят, на старую Лотарингию пришел страшный враг – кровавые язычники.
– Норманны? – спросила Эмма побелевшими губами.
Бруно пожал плечами. Оглядывался на Эмму. Его совсем не волновало, что творится в мире. Его волновала она.
– И что ж, вы опять отсидитесь за стенами монастыря, когда дух ночи поманит всех в лес?
Эмма сделала вид, что не расслышала вопроса, поправляла веночек на голове сидевшей перед ней Герлок.
Они уже достигли перевала. Люди шли веселые, оживленные. Парни перемигивались с девушками, обменивались шутками. Едва не забывали склониться перед Оленьим Крестом.
Эмма огляделась. Видегунда не было на привычном месте. Да и навряд ли бы он вышел, зная, сколько народу идет на праздник в монастырское селение. Но Бруно заметил ее взгляд. Сказал негромко, но угрожающе:
– Если узнаю, что вы пойдете к нему…
Эмма лишь хмыкнула.
– Заруби себе на носу, смерд, что ни ты, ни Видегунд, ни ваша распутная ночь для меня ничего не значат.
Он продолжал глядеть на нее из-под свисающих на глаза волос, пышных и вымытых по случаю праздника.
– Для кого вы себя бережете? Или не женщина вы вообще? Неужели зов плоти для вас ничто?
Это были болезненные вопросы для Эммы. И они только обозлили ее.
– Клянусь светлым днем Святого Иоанна, ты, Бруно, будешь последним, перед кем я решу исповедаться по этому вопросу!
Она вспомнила, как подозревала Бруно в убийстве Тьерри, как неизвестно где он пропадал в ночь исчезновения Бальдерика. Тогда на ее расспросы он лишь насмешливо сказал, что ему было куда пойти. И Эмма не понимала, почему она верит в невиновность старосты. Возможно, ее поразило, как он стремился оправдаться в ее глазах, когда вызвался на испытание божьим судом. А может, подозрительность исчезла благодаря безграничной привязанности к Бруно ее дочери. И ответной нежности к малютке огромного старосты.
В тот день праздник удался на славу. После торжественной мессы было театрализованное представление о жизни святого Иоанна. Роли исполняли монахи. И хотя играли они не очень хорошо, но зрители сопереживали от души и искренне жалели святого, хотя и не понимали его пассивности, когда он, крестив нового мессию, позволил погубить себя. Об этом же они говорили и сидя за пиршественным столом, установленным прямо у стен монастыря.
Седулий мог быть доволен. Нововведение с пьесой удалось и отвлекло его прихожан от мыслей о развратной ночи. Но, увы, ненадолго. Лицедейства актеров скоро стали забываться, тем более что хмельные напитки и сытная пища уводили от благочестивых мыслей, заставляя подумать о плотских радостях.
К вечеру на лугу у водяной мельницы развели большой костер. Сложили в кучу дрова и солому, а сверху все покрыли зелеными ветками, чтобы дым был гуще. Матери подносили к огню детей, заставляли их побегать в дыму, ибо считалось, что дым от костра Иоаннова дня очень целебен. Эмма тоже подошла к пламени с Герлок на руках. Девочке это не нравилось, она обнимала мать за шею, отворачивалась от дыма. Хотя другая детвора с удовольствием прыгала у костра, смеялась, глядя, как взрослые бросают в огонь восковые фигурки домашних животных, произнося при этом древние заговоры и прося огонь уберечь их живность от хворей.
Мимо огня прогнали стадо коров – тоже примета. Считалось, что это предохранит скотину от падежа и колдовских наговоров. В костер бросили и живую лисицу, являвшуюся воплощением колдовских сил. Эмма не выдержала визга несчастного животного, хотела уйти, но Герлок стала вырываться, хныкать, и, едва мать опустила ее на землю, вприпрыжку побежала к сидевшему поодаль Бруно. Он усадил Герлок к себе на колено, стал поить ее из чаши сладким медовым напитком.
Когда над грядами гор поднялась полная яркая луна, веселье шло вовсю. Водили хороводы, пели, катали зажженные колеса по склону холма. Все были уже изрядно выпившими, шутки становились все более легкомысленными. Молодежь прыгала через огонь, парни ловили девушек и раскачивали их над угольями. Считалось, что это предохранит их от ломоты в пояснице от тяжелой работы. Но некоторые старались тут же стащить с них одежду. Женщины визжали, кто вырывался, кто с охотой позволял себя раздеть. Бежали к лесу, но не слишком быстро, чтобы их могли догнать. Даже некоторые молодые послушники, заметив, что их настоятель удалился, не прочь были улизнуть в лес, надеясь, что успеют развлечься до того, как придет время идти к полуночной и настоятель строго осмотрит наличие в церкви братии.
Эмма решила, что и ей пора удалиться. Пошла забрать заснувшую на плече Бруно дочь. Бруно бережно уложил ей на руки ребенка.
– Я буду ждать вас ночью в лесу.
В его голосе было столько страсти, что у Эммы сильно забилось сердце. Постаралась отшутиться.
– Не думаю, Бруно. На тебя многие будут охотиться. Тебе будет не до меня.
За стенами монастыря было относительно тихо. Зная, что ей не дождаться Муммы, Эмма уложила Герлок, а сама прилегла рядом. Но заснуть не могла. Было душно, долетавший в окна шум не давал успокоиться. Ворочалась с боку на бок. В голову лезли всякие неспокойные мысли.
В полночь в базилике аббатства раздалось стройное мужское пение. Эмма прислушивалась к его голосам. Интересно, скольких недосчитается сегодня на полуночной Седулий? Сколькие предпочтут принять суровую епитимью, лишь бы хоть раз в году отдаться старым верованиям языческой ночи? Она закрыла глаза. Представила, как парочки сплетаются на пашнях и грядках, ибо это, считалось, увеличивает плодородие земли. А за ними недоуменно наблюдает оставленный на ночь под открытым небом скот: ходило поверье, что в эту ночь живность вне стен более в безопасности, чем под крышей, куда из леса могут пробраться и напроказить лесные духи.
Эмма резко села, ей не спалось. Дышала тяжело, сердце стучало о ребра. «Это пройдет, – думала Эмма, прижимая руку к груди. – Такое бывало со мной и ранее. Это исчезнет, едва взойдет солнце, едва люди соберутся встречать восход Иоанновой ночи. Восход в это утро всегда удивительно прекрасен. Весь мир замирает в гармонии умиротворения. И так же утихомириваются сердца. Но успокоюсь ли я?»
Ах, уйти бы сейчас в лес, носиться по влажной от росы траве, окунуться в светлую от лунного сияния заводь. А потом ощутить, как тебя нетерпеливо обнимут чьи-то руки…
Она испугалась собственных мыслей. Скотство – так называл это настоятель Седулий. И вот она лежит рядом со своей дочерью, со своим маленьким ангелочком и страстно жаждет испытать это безрассудное безумие… это скотство…
– Господи Иисусе!
Она даже вздрогнула от собственных мыслей.
Герлок безмятежно спала, и Эмма решила выйти глотнуть свежего воздуха.
Служба уже закончилась. В монастыре было тихо. Из лесу долетал протяжный крик совы, а из-за ограды, со стороны, где в селении горели костры, слышались голоса тех, кто уже не так молод, чтобы совершать глупости или просто предпочитает ночные рассказы у догоравшего костра. Кто-то пел, звонко, протяжно.
Эмма вздохнула. Ночной воздух был удивительно чист и свеж. Горы рисовались угольно-черной стеной на фоне серебристо мерцающего отсветами луны неба. Ночь летнего солнцестояния, самая короткая ночь в году. Когда-то в такую же ночь ее едва не принесли в жертву древним богам. И спас ее Ролло…
От этого воспоминания ей стало совсем плохо. Она вдруг почувствовала себя едва ли не древней старухой, прожившей множество жизней и на старости лет оказавшейся всеми забытой, заброшенной.
«Я буду ждать вас ночью в лесу», – вспомнила она и вздрогнула.
В окошке скриптория она заметила свет. Прошла туда. Так она и знала – Седулий. Она видела его со спины – исхудавший, седой, словно усохший. Небось ушел весь в чтение очередной рукописи.
Он так увлекся, что заметил ее присутствие, лишь когда застилавший пол тростник затрещал совсем близко. Вздрогнул.
– Как ты напугала меня, дочь моя.
Он словно что-то хотел заслонить от нее. Но она все же заметила. Книга, огромная книга, какую он захлопнул. И великолепный переплет. Темный бархат весь мерцал в раме из золоченых узоров, сверкали крупные каменья инкрустации, а посредине с изумительным изяществом был вделан рубиновый плоский крест.
– Какая красота! Новая книга?
Седулий словно смутился.
– Евангелие от Матфея.
Раз уж она пришла, он и ей предложил полюбоваться новым приобретением. Застежки у книги были в форме оскаленных мифических чудовищ; листы – самый дорогостоящий пергамент – из кожи мертворожденных ягнят, текст выведен удивительно красиво, а заглавные буквы на каждой странице изукрашены яркими миниатюрами.
– Редкостная вещь. Подобное я видела только у некоего епископа Франкона. Но он был очень богат.
Седулий уловил язвительные нотки в ее голосе. Нахмурился.
– Сия книга приумножит славу вверенной мне обители.
– И привлечет немало алчных сердец к вашему уединенному монастырю, – заметила Эмма.
Седулий нахмурился, отложил книгу. Она так и сверкнула драгоценной оправой. Он уже понял, о чем сейчас заговорит Эмма. О стоимости этого сокровища.
– Мы можем себе это позволить.
– Благодаря вырученным за руду деньгам.
Он лишь кивнул.
Эмма начала злиться. Он ведь обещал Эврару, что она ни в чем не будет нуждаться, а она вынуждена рассчитывать лишь на себя, пока преподобный отец тешит свою гордыню приобретением подобных забав.
– Не богохульствуй!
Но она не желала успокоиться. Он сам твердил ей, что из-за наступившей в мире дороговизны вынужден закупать меньше муки, и, когда она просит его привезти самое необходимое – ткани, соль, мыло, он отказывает во всем, но в то же время делает подобные немыслимо дорогие покупки.
Седулий спокойно выслушал ее раздраженные речи.
– Ты не понимаешь, о чем говоришь, дитя.
– Я уже давно не дитя. Я женщина, мать. Я не хочу, чтобы моя дочь жила в бедности. Герлок-Адель – принцесса Лотарингская и…
Она осеклась, поняв, что лжет. И неожиданно выпалила то, о чем давно желала поговорить с аббатом.
– Думаю, пришло время покончить с моим убогим существованием в безвестности. Я хочу уехать. Вернуться в свой мир.
Седулий оставался таким же спокойным. Но взгляд его словно ушел в себя. Эмме пришлось повторить свое требование, прежде чем он снова услышал ее. И тогда он застонал и опустил голову на руки.
– Это бы было лучше всего. Видит Господь – это было бы лучше всего.
Эмма была несколько озадачена его реакцией. Но решила не сдаваться.
– Когда мы с Герлок можем собираться?
Он все же взял себя в руки. Выпрямился, глядя на нее.
– Воин Эврар взял с меня слово… даже заставил поклясться на кресте, что я не позволю вам покинуть Белый Колодец, где вам ничто не угрожает и вы ни в чем не нуждаетесь.
– Это как сказать, – даже топнула ногой Эмма. Недавнее смятение, жар крови выходил из нее гневом и раздражением. – И притом, что для меня Эврар? По закону он мой вассал, не более. Я могу ехать, куда пожелаю.
– Вам некуда ехать.
– Что?
Она изумленно умолкла.
– Разве герцог Ренье добился развода?
– Нет. Он просто предпочитает не знать вас. Более того, о вас не знает никто. Никто в целой Лотарингии понятия не имеет, что у Длинной Шеи есть жена.
Как ни странно, но Эмму это не удивило. Наверное, еще из разговоров с Меченым она пришла к тому же выводу. Однако она не желала сдаваться. Произнесенные наконец вслух слова об отъезде словно придали ей решимости. Она все же уедет. Ведь она знает людей, равных по знатности Ренье. Матфрид, Рикуин Верденский, шустрый Исаак из Кабре. Она напомнит им, что она все же королевских кровей и… Она осеклась… и норманнская шлюха.
Она не произнесла это вслух. Седулий не должен знать о ее унижении. Но в стремлении покинуть это заброшенное место она едва не забыла, что среди сильных мира сего Эмма Птичка – всего лишь пешка, которой всякий готов распорядиться по своему усмотрению. Опять стать слабой, гонимой судьбой? Она сумела добиться авторитета в Арденнах, но кем она предстанет там, где все решает воля власть имущих? А ведь теперь она не одна. С ней маленькая беззащитная дочь.
Она без сил опустилась на скамью. Глядя на нее, Седулий кивнул головой.
– Вы думаете, я не вижу, что вы так и не стали местной, так и остались чем-то особенным, вокруг вас вечно что-то происходит, вы сводите людей с ума. И тем не менее вы не можете уехать. И потому, что я связан клятвой, и потому, что вам просто некуда ехать. И сейчас до вас просто никому не будет дела. Вы ведь ничего не знаете. А ведь в Лотарингии неспокойно. Опять идут волнения среди тех, кто держит сторону франков, и тех, кто готов стоять за германцев. Даже частые приезды короля Карла не в силах погасить междуусобицу. Более того. Теперь на наши земли обрушилось новое бедствие. Сошли на нет набеги проклятых северян, а с востока пришли гунны. Их называют венграми. Жуткие кочевые племена, которые несут разбой и разорение. Мы защищены от них божьим даром – непроходимостью арденнской чащи. Но лотарингские города и монастыри подверглись жесточайшему разорению. И, возвратившись в мир, вы окажетесь в стране, где о вас некому будет позаботиться, ибо супруг ваш, занятый войной с дикарями, вряд ли обрадуется вашему появлению. В лучшем случае он вас просто ушлет прочь или заточит в тюрьму. Вместе с дочерью – имейте в виду. К тому же к бедам набегов прибавилось и еще одно несчастье. Голод. Мы избежали этого, и вы представления не имеете, какое горе постигло Лотарингию. Люди едят кору с деревьев, мясо волков, падаль. Бывали даже случаи людоедства. И в эту черную годину сам сатана раскинул свои сети, вовлекая в них менее стойкие души. И как это ни прискорбно, но даже отцы церкви творят порой такие злодеяния, что даже страшно слышать. Так, епископ города Меца Гаттон, во владениях которого собралось немало бедствующего люда, пошел на страшное преступление. Он собрал со всей округи нищих, обещал якобы всех накормить, но запер в огромном амбаре и сжег.
Эмма ахнула.
– Да, да, – понуро кивнул Седулий. – Это страшное преступление, особо тяжкое для того, кто должен служить пастырем божьим, а не убийцей. Но Гаттон был столь силен, что это ему не стоило никакого наказания. Но божье око видит все, и кровавый прелат умер страшной смертью. Крысы. Огромные полчища крыс завелись в его обители, и когда занедуживший епископ остался один, ибо его паства в страхе разбежалась, он стал добычей этих грызунов. От него остались одни косточки.
Эмма испуганно перекрестилась. Но потом взяла себя в руки. Возможно, Седулий просто хочет запугать ее. Но своего он добился – ей уже не хотелось уезжать. Но и оставаться нищей не хотелось. Поэтому она вновь перевела разговор на доходы с рудника. И тут Седулий вспылил.
– Силы небесные! Да где это видано, чтобы женщина была столь требовательной и властной. И осмелюсь заметить, что ни к чему хорошему это не приведет. Вспомни ту же историю Брунгильды и Фредегунды.
– Это было так давно! – пожала плечами Эмма.
– Подобное случается и в наши дни. Будучи в Льеже, я слышал совсем недавнюю историю об одной сварливой и властной женщине, которую не удалось усмирить даже язычнику, норманну. А ведь он был подлинным волком и когда-то грабил земли Лотарингии. Но даже ему оказалось нелегко управиться с подобной ведьмой.
Откуда-то долетел визгливый женский смех. Седулий прислушался, сокрушенно покачал головой.
– Человек – все то же блудливое животное. И сколько бы я ни поучал их, что лишь силой духа он способен истребить в себе животное и с гордостью называться образом и подобием Господа, но порой и у меня опускаются руки. Да и смею ли я – грешник из грешников – осуждать иных, когда мне самому ведомо, как силен сатана в мире сием.
– Преподобный отче! – резко перебила его Эмма.
Он словно с удивлением заметил, как она взволнована. Даже одинокого света свечи было достаточно, чтобы увидеть, как она побледнела.
– Преподобный отче, о ком вы говорили только что? О какой женщине, о каком язычнике?
– Ты хочешь знать? Изволь. Того варвара, которого я упомянул, зовут Роллон. Он был таким же богомерзким завоевателем, как и прочие, пока… Пока жил в блуде с этой женщиной. У нее странное имя – Птичка. Она была родственницей графа Байе. И тем не менее эта Птичка сумела приручить и покорить варвара Роллона. Говорят, она его просто очаровала, и он терпел и ее властность, и помыкание, и даже измены. Это был богомерзкий союз варвара и христианки, но самое ужасное, что сия Птичка, даже обладая властью над Роллоном, ничего не предприняла, чтобы привести его в лоно нашей святой матери-церкви.
Эмме вдруг захотелось закричать, что все это неправда, но она сдержалась. Сцепив руки так, что хрустнули пальцы, спросила осевшим, плохо повинующимся голосом:
– И как долго властвовала над ним эта Птичка?
– Недолго. Уж поверь, любая дочь Евы, что обладает дурным нравом, недолго обитает в раю. Так и с Птичкой – вот уж воистину глупое имя. Роллон вскоре не выдержал ее вздорного нрава и изгнал ее. Хотя до этого даже готов был сделать ее законной супругой.
Эмма глядела на Седулия, не в силах вымолвить ни слова. А он, видя, какое впечатление произвел на нее рассказ, спокойно продолжал:
– Воистину эта женщина стала злым гением варвара Роллона. Хотя какой участи еще заслуживает язычник? Но тем не менее он оказался достаточно мудр, чтобы избавиться от нее. И тогда на него словно снизошла божья благодать. Он принял крещение, более того, он способствовал принятию христианства во всех подвластных ему землях. И в награду ему досталась лучшая невеста христианских краев, дочь короля Карла принцесса Гизелла.
Он умолк, снял нагар со свечи.
– Ну что, поучительная история?
Эмма вдруг заметила, что мелко дрожит. Однако ей все же удалось справиться со своим голосом.
– Воистину, святой отец, вы – кладезь поучительных историй. Однако неужели сей язычник теперь всем доволен?
– Конечно, – улыбнулся аббат. – Он стал герцогом, спас свою душу, и люди говорят, что он на редкость мудрый и справедливый правитель.
Эмма едва заметно кивнула. Но все же решилась спросить:
– А что сталось с той женщиной? С Птичкой?
– Что? Кого это теперь интересует? О ней забыли. А вот Гизелла стала любимой женой крещеного северянина, он чтит свою супругу и никогда не сожалеет о прошлом.
Эмма как сквозь туман видела улыбающегося Седулия. Весть из мира… И какая болезненная! Ролло и Гизелла. Он счастлив с ней. Она стала его любимой женой. Не вздорной и ревнивой сожительницей, а покорной и преданной подругой, с которой он познал славу и величие. Ей едва достало сил встать, она даже пожелала спокойной ночи аббату. Вышла спокойно, но потом пошла все быстрее и быстрее, сама не видя куда, словно желала скрыться от себя самой.
Она почти бежала, когда поняла, что строения монастыря остались позади, неслась, сама не видя куда. Ночь. Ей хотелось раствориться в ней, хотелось исчезнуть навсегда. Кому она была нужна? Ролло познал мир и покой с кроткой Гизеллой, он понял, что такая женщина и нужна ему. Он счастлив. А она?..
Обхватив руками ствол дерева, она разрыдалась в голос. О, как она ненавидела Ролло! Он перешагнул через нее, как через нечто ненужное, он забыл ее, забыл все, что было. А она еще тешила себя надеждой, что ему порой будет не хватать ее! Как ей самой не хватало его. И вот теперь… «Кого теперь интересует, что сталось с дурной женщиной», – сказал Седулий.
Она все плакала и плакала, пока совсем не отупела от слез. Зачем она вообще живет? На что надеется? Мир так ужасен: войны, набеги, голод, жестокости, тайные и явные убийства. И где-то далеко живет человек, который смог дать благодать целому краю. Но ей нет пути к нему. Ибо он полюбил другую.
– Эмма!
Все еще всхлипывая, все еще ничего не видя в пелене слез, она оглянулась. Мир казался расплывчатым, и она не сразу увидела, кто ее зовет. Но голос узнала. Бруно. Она разглядела, как он вошел в воду у противоположного берега, там, где ручей исчезал во мраке пещеры. Несколько сильных движений – и он уже возле нее. Вышел на берег, мокрый, огромный и совершенно нагой.
Эмма вытерла слезы, выпрямилась. Она совсем не боялась Бруно. Даже была рада ему. Спокойно разглядывала. Он стоял в нескольких шагах от нее, и свет склонившейся к лесу луны серебрил его сильное мускулистое тело. Она видела темные волосы у него на груди, столь жесткие, что даже после воды они продолжали виться вокруг сосков, проследила взглядом, как они редеют на животе, а затем вновь густеют в паху. Она слышала тяжелое дыхание Бруно, видела его возбужденную плоть, чувствовала, как он дрожит, как готов кинуться к ней. В другой раз она бы испугалась, но сейчас почувствовала даже облегчение. И она рада была, что встретила его. Он – это то, что ей сейчас нужно. Чтобы отвлечься, забыться, чтобы отомстить. Отомстить, даже если Ролло нет до этого дела.
Все еще всхлипывая, она пошла к нему.
– Ну же! Делай со мной что-нибудь.
Но он только смотрел на нее, словно еще не веря в свершившееся чудо.
– Я так ждал вас… – почти прошептал он. И Эмму раздосадовала его робость. Ей сейчас нужна была сила, страсть, ураган страсти, чтобы забыть все на свете.
– Так чего же ты медлишь? Небось с другими ты был куда как дерзок.
Она нервно стала распускать шнуровку. Чувствовала, как взгляд Бруно следит за ней, и ей вдруг стало легче. И, когда она резко сорвала через голову платье и он обнял ее, прижал к себе с нетерпеливой грубой силой, она ощутила странное, удивительное состояние. Она словно совсем перестала дышать, лишь в глубине ее оживало нечто забытое, горячее и нетерпеливое, и когда огрубевшие руки Бруно заскользили у нее по телу, словно желая изведать, ощутить ее всю, когда его губы коснулись ее плеч, шеи, она расслабилась и напряглась одновременно, выгнулась в его руках, застонала, и когда его жадный рот впился в ее губы, в голову ударила кровь, наполняя все ее тело неистовым быстрым желанием, и она была готова отдаться охватившей ее страсти без всяких колебаний. Это было так хорошо, это было забытье.
Бруно целовал ее яростно, властно, вздрагивая и задыхаясь. И она радостно отвечала ему. Его руки жадно мяли и сжимали ее тело, и Эмме стало казаться, что она сходит с ума. Все, как она и хотела. Сила, огонь, подчинение. И когда он опрокинул ее на землю, она исступленно застонала под тяжестью его тела. Словно боясь очнуться, словно желая идти навстречу проснувшемуся в ней мучительному зову плоти, она полностью раскрылась навстречу его страсти.
И тут совсем близко раздался вой волка.
Эмма широко открыла глаза.
– Бруно… Погоди, ради бога. Ты слышишь?
Долгий, протяжный вой, от которого вмиг схлынул жар ее тела. Ее даже пронзил озноб.
– Бруно, надо уходить. Надо бежать. Да отпусти же меня!..
Он ничего не слышал, наваливался на нее.
– Ну нет, моя красавица! Слишком долго я тебя ждал! Слишком долго ты меня мучила!
Он был гораздо сильнее, и ее неистовые попытки вырваться столкнулись с его обезумевшей страстью.
– Бруно, да погоди же ты!..
Она вдруг замерла, словно онемев от ужаса. Он стоял над ними. Снизу он показался ей огромным. Чудовище с волчьими ушами, с волчьей головой. Ее крик был всего лишь хриплым болезненным стоном, так от ужаса сдавило ее горло. Она даже не понимала, что делает с ней Бруно, когда увидела – казалось, это длилось вечность, целую вечность, – как оборотень поднимал руку с занесенным оружием и так же бесконечно долго ее опускал. А потом был отвратительный хруст, судорога ставшего вдруг неимоверно тяжелым тела и кровь, горячие потоки крови, полившиеся на нее. Рука вновь была занесена, вновь – удар, глухое рычание зверя, дравшего, раздиравшего, уродовавшего неподвижное тело Бруно.
Теперь Эмма видела это все словно со стороны. Сама не заметила, как отползла, опираясь на локти. Бежать! Кричать, звать, спасаться. Но силы оставили ее, и лишь когда чудище шагнуло к ней, когда подняло ее, понесло, она закричала, словно выдохнув накопившийся в ней ужас… И все. Мрак, небытие. Она потеряла сознание.

* * *

Ее кто-то хлопал по щекам холодными ладонями.
– Госпожа! Очнитесь.
Она слабо приоткрыла глаза. Где она? Что с ней? Видегунд.
Где-то горел огонь, и в его неярких отсветах она разглядела чеканное лицо юноши, светлые волны рассыпавшихся по плечам волос.
– Ты?
Он отошел. Она все еще плохо соображала. Слабо села, машинально придерживая на груди сползавшую шкуру, какой была накрыта. Она все еще была раздета, хотя ее полотняное белое платье лежало рядом на камне.
Эмма огляделась. Где она? Она увидела каменный свод пещеры, неровные выбоины стен, сталактит, упиравшийся в выступ скалы. И различила запах свежей крови. Она сама была вся в крови. И руки Видегунда, его обнаженный торс были перепачканы кровью.
Она все вспомнила, резко села.
– Что это? Где мы?
– В горе.
Он склонился возле струйки источника, бившей из расселины скалы, стал смывать с себя кровь.
Эмма еще была слишком слаба. Тупо глядела по сторонам. Мрак пещеры рассеивался лишь светом воткнутого меж камней факела. Она увидела какие-то предметы: связка меховых шкур, лук возле колчана с оперенными стрелами, на крюке висела копченая оленья нога. Видимо, это одна из уединенных пещер, о которой ей рассказывал Видегунд. Она увидела и его поделки из камня – фигурки зверей побольше и поменьше. Одна из них была занавешена грубым сукном – видимо, еще не оконченная. А рядом лежали инструменты – молоток и зубило. От зубила Эмма не могла отвести глаз. Оно было все в крови. И еще… Она увидела волчью голову – вернее, накидку с выделанной волчьей головой, какую как капюшон накидывают на голову.
И с ее сознания точно спала пелена. Она все поняла. Но несколько минут словно не могла вдохнуть. Потом охнула.
– Ты?!. – Судорожно глотнула. – Это был ты!
Он перестал плескаться в воде. Оглянулся через плечо. Потом медленно поднялся.
И тогда она стала отползать, пока не уперлась спиной о холод камня. Прикрывалась шкурой, как щитом.
– Не подходи! Не подходи!
Его лицо было словно расстроенным.
– О, прекрасная избранница небес! Неужели вы думаете, что я смогу причинить вам боль?
Она все повторяла как заведенная:
– Не подходи! Не подходи! Не подходи! – И завизжала не своим голосом, когда он все же шагнул к ней.
Звук ее голоса разлетелся эхом под сводом пещеры, дробясь, отозвался в горе и исчез, словно наткнувшись на каменную стену.
Видегунд отступил. Глядел на нее исподлобья.
– Я не сделаю вам зла. Я уберег вас от грехопадения, от худшего из грехов – от блуда. Я спас вас от Бруно.
– И от Тьерри, – прошептала она.
Он кивнул.
– И от Уты.
Он поглядел в сторону, тоже кивнул.
– Да, она вечно таилась в лесу. Может, что-то и видела. Могла меня выдать. Вы сами рассказали.
Да, Эмма помнила. Она поведала ему об этом. Ему и Бруно. Но следила лишь за Бруно. Ведь Видегунд – он был как светлокудрый ангел с тихой улыбкой и желанием услужить ей. Именно ей – ибо этот безумец решил охранять ее, решил ей поклоняться. Безумец. Сейчас, глядя в блестящие застывшие глаза Видегунда, она поразилась, как ранее не замечала этих признаков безумства на столь прекрасном лице. А если что-то и замечала, то приписывала их странности одичавшего, гонимого людьми юноши. И он нравился ей, ее тянуло к нему…
От одной этой мысли Эмме стало дурно. Она зажала рот рукой, сдерживая мучительный приступ дурноты.
Он понял, в чем дело.
– О, только не это! Ничто грязное и людское не должно быть в вас. Вы – дух, вы – прекрасная дева, прекрасная, как она – избранница Бога.
Ей все еще было дурно, но она совладала с собой. Спросила, все еще дрожа:
– Ты… Ты убьешь меня?
– Я не смею. Не смею касаться прекрасного.
Эмма тяжело дышала.
– Но ведь Эрмоарда?.. Ты ведь ранее ее видел своей небесной девой.
Она уже поняла, что и гибель жены – дело его рук. Он – этот прекрасный эльф – был тем оборотнем, тем исчадием ада, который поверг в ужас всю округу.
Он, казалось, о чем-то задумался. Потом вновь присел, смыл с себя остатки крови.
– Она не оправдала моих надежд. Я хотел молиться на нее, а она… Мало того, что эта скверна досталась мне брюхатой. Я стерпел. Я возился с ней, покуда мог. Но она выродила урода и сама стала уродливой. Она обезумела, она стала бессмысленной и безобразной. Но я терпел. Я считал, что Бог испытует меня и однажды вернет Эрмоарде ее былую красоту… А она…
Его вдруг стало трясти.
– Она становилась безобразнее день ото дня. Она ходила под себя и измазывала себя этим. Потом стала убегать. А когда я обнаружил ее в лесу, извалявшейся в падали, я решил, что ошибся изначально. Она была отвратительна, она не была Мадонной, которую мне предстояло охранять, – и я убил ее.
«Убил, – холодея, думала Эмма. – Не просто убил, а изорвал на куски. Как и монаха, который непочтительно отозвался о Деве Марии. Как и остальных. Красавчик-оборотень. И теперь я в его руках».
Огромным усилием воли ей удалось взять себя в руки. Она боялась его волновать. Сказала как можно спокойнее:
– А как ты намерен поступить теперь со мной?
Он поглядел на нее даже удивленно.
– Я ведь спас вас. Спас от этого похотливого пса… Я давно замечал, что меж вами вспыхнуло мощное, темное чувство. Но и видел, что вы, госпожа, были выше этого. Но сегодня, в эту языческую, полную порока ночь… Я подозревал, я чувствовал и я увидел… А ведь еще ранее мне, как святому Иосифу, было видение, чтобы я охранял вашу непорочную красоту, как и он охранял чистоту прекрасной Мадонны. И тогда я решился. Я спас вас от вас самой, ибо вы были точно безумная. Как Эрмоарда, которую тянуло к нечистотам. Но теперь это позади. Все позади… И теперь я буду поклоняться вам. И сделаю истинную статую Девы Марии. Даже Иосиф не совершил подобного для своей Марии. Я же дам людям истинный облик Непорочной Девы, которую я уберег от прелюбодеяния.
Он вдруг заулыбался гордой, полубезумной улыбкой. Эмма закрыла глаза. Как она раньше не замечала, сколь он ужасен? И отвратителен, сумасшедший изверг, возомнивший себя святым Иосифом.
Ее внимание привлек какой-то шорох. Она сжалась, увидев, как Видегунд зажигает один факел за другим, втыкая их в расселины скал, пока все пространство подземной пещеры не наполнилось светом.
– Что ты собираешься делать? – испуганно спросила она.
Он оглянулся, улыбался гордо и счастливо.
– Я покажу вам. Я покажу истинный лик Мадонны.
И он сорвал дерюжное покрывало с неоконченной поделки.
Это была она сама. Небольшая, выполненная лишь наполовину, фигурка из светлого известняка. По пояс она была выточена с удивительным мастерством, а дальше исчезала в груде изломанного камня. У Эммы расширились глаза. Она была изображена нагой, с распущенными волосами и распростертыми руками. А на холодной белизне камня груди зигзаг – шрам после меча Рагнара. Откуда Видегунд мог знать о нем? Она сразу догадалась. Он видел ее купающейся у водопада Эльфов. И видел, чем она занималась с подошедшим Тьерри.
Она застонала, прикрыв глаза.
– О боже! Я ведь искала в тебе поддержку, Видегунд, после того, как обнаружила Тьерри… Ты же убил его…
– Убил, убил, убил! – закричал сумасшедший, вызвав ответ подземелья эхом. – Я не убивал, я защищал вас… Ограждал от этих потных тел, похотливых лобзаний! Тьерри, Бруно, Бальдерик…
– Бальдерика ты тоже?..
– Да!
Его опять стало трясти.
– Этот щенок… Как он смел! Даже Бруно был возмущен.
– Он ведь был совсем еще ребенком… – простонала Эмма.
– Он был развратником, осмелившимся на святотатство. На прикосновение к моей Мадонне. И я избавился от него. Меня бы никто не заподозрил. Даже вы. Пусть все думают, что это оборотень. Но отец Седулий велел мне закопать его…
– Седулий? – изумилась Эмма. – Он что, знал?!.
Она не находила слов, но Видегунд кивнул.
– Он называл это исповедью. Я рассказывал ему все. И он молился за меня, хотя я и доказывал ему, что так поступить мне было предсказано свыше.
Седулий! Эмма вспомнила, как сама подозревала настоятеля, и вдруг подумала, что этот человек, несший светоч христианства во мрак душ диких лесных людей, по сути, являлся соучастником жутких преступлений.
Ей хотелось плакать.
– О, Боже всемогущий! Как ты так мог, Видегунд?! Ты защищал в моем лице Богоматерь, но должен же был понять, что стал палачом. Ведь я – не святая Дева, я – обычная женщина и…
Она умолкла и сжалась, когда он шагнул к ней.
– Молчите! Вы просто беспомощны и слабы. Я же сделаю вас сильной. Я огражу вас от греховного мира. Я оставлю вас здесь. И вы поймете, что созданы, чтобы нести людям образ прекрасной Девы Марии. Никто не узнает, где вы. Никто не найдет вас здесь, под землей. Ведь здесь тихо и величественно – как в храме. И я буду ваять вас. И когда я вынесу людям облик Мадонны – чистой, нагой, прекрасной, – они поймут, что вы и есть прообраз Богоматери, и сердца их исполнятся верой.
Он говорил еще и еще, ходил по пещере, размахивая руками, отчего его тень на стенах множилась и искажалась. Он нес сущий бред, в котором смешивались исковерканный религиозный пыл и патологическое остервенение маньяка. Но Эмма перестала его слушать, внезапно осознав, какую участь он ей приготовил – навечно похоронить в жутком подземелье. Ее прошиб озноб при этой мысли, но она заставила себя думать, что предпринять. В ее пользу говорило то, что он не собирается растерзать ее сразу же. Значит, у нее будет время, чтобы все обдумать и попытаться бежать. Ей надо как-то обмануть этого сумасшедшего, убедить, что даже если он ее отпустит, она согласится жить непорочной жизнью святой и позволит ему делать с нее статую.
Когда он наконец умолк, она сказала ему, что верит в его особую миссию, что даже горда, что станет прообразом святой Девы. Но он не должен забывать, что Мария была матерью и любила своего сына младенца Иисуса, так и она любит свою дочь и будет скучать по ней. Поэтому она не сможет вечно жить здесь под землей. Ей нужна Герлок.
Он словно был застигнут врасплох. По своему искаженному понятию, он не желал ей зла, не желал ее огорчать. И он нашел выход, заявив, что, когда ей захочется видеть дочь, он выкрадет ее и принесет сюда.
У Эммы словно все оборвалось внутри. Какое-то время она молчала, не в силах вымолвить ни слова. Потом втянула воздух, словно сделав глоток воды.
– Пусть пока Герлок остается с Муммой. Ты слышишь меня, Видегунд? Не трогай мою дочь!
Она почти выкрикнула это. Он словно недоумевал. Ведь только что она просила о встрече с девочкой. Однако – на все ее воля.
– А как же ты объяснишь людям, где я? – спрашивала Эмма. – Если я навсегда останусь в горе, то тебе-то придется уходить отсюда. Ибо нам нужна будет пища, и там ты встретишь людей.
– На первое время нам хватит, – и он указал на копченый окорок. – Потом я принесу еще что-нибудь. Да, я буду уходить. Меня никто ни в чем не заподозрит. Все спишут на оборотня. А о вас скажут, что госпожу заманили духи гор.
– Ну а как же Седулий? Он ведь все знает.
– Он будет молчать, – вскинул голову Видегунд. – Молчать, как и ранее.
Эмма, после того, что узнала, была готова в это поверить, но тем не менее стала убеждать Видегунда пойти объясниться с настоятелем. Ей просто необходимо было, чтобы он ушел, а тогда, возможно, ей удастся бежать.
В конце концов Видегунд согласился выйти из горы: и чтобы поговорить с Седулием, и чтобы узнать, что происходит снаружи. Но, уже одевшись и взяв лук, предупредил Эмму, чтобы она не смела уходить, ибо вокруг вся полость горы прорезана переходами и пещерами. Она просто заблудится в подземелье, и тогда даже он не сумеет ее найти.
И все же, когда он ушел, Эмма тут же решила попробовать. Это был ее шанс, и она не хотела сдаваться. Торопливо одевшись, она взяла один из факелов, пошла во мрак, стараясь оставлять следы копоти на стене на случай, если понадобится вернуться.
Но вернуться ей вскоре пришлось. Она рассчитывала, что найдет водный проход под горой, но, наткнувшись на целый лабиринт переходов, вынуждена была оставить поиски. Побоялась и в самом деле заблудиться. И тогда пришло отчаяние. Она была как в ловушке. Мрак пещеры давил и пугал, выхода же она не знала.
Она расплакалась. Плакала долго, пока не распухло от плача лицо. Пожалуй, после пережитого напряжения от слез ей стало даже легче. Сидела, глядя, как догорают факелы. Видегунда не было долго, но она не желала, чтобы он приходил. Когда огонь стал угасать, она зажгла новый. Почувствовала, что голодна. Поела. Что ж, если в ней есть силы, чтобы чувствовать желание тепла и пищи, значит, она найдет силы и чтобы выбраться отсюда. Не может же она поддаться желанию безумного Видегунда и навсегда остаться с ним под землей! Иначе она тоже станет безумной.
Новые попытки найти выход окончились так же плачевно. Она заставляла себя не падать духом. Попробовала даже заснуть. Сон не шел, мысль лихорадочно работала. Где так долго пропадает Видегунд? Она не хотела его видеть, но понимала, что он является теперь единственным звеном, связующим ее с внешним миром. Значит, ей надо как-то перехитрить его. Но как? Она не видела способа, хотя сейчас невольно больше думала о том, как получилось, что она сама так доверяла Видегунду. Да и не только она. Он сказал, что его никто ни в чем не заподозрит. Это ужасно. А ведь все было так предельно ясно. Лесной человек, знавший лес и не боявшийся его даже тогда, когда самые опытные из старожилов опасались уходить в чащу из-за оборотня. Он был ловок и силен. Она вспомнила его мускулистое крепкое тело, которым сама восхищалась, и теперь эта мысль бросила ее в дрожь.
Она должна была что-то заподозрить, уже когда встретила его после того, как нашла Тьерри. Она даже не задумалась, почему встретила именно его. Он ходил по лесу неслышно, как тень. И ее собака Дала, видимо, узнала его, когда они с Тьерри недоумевали, кто мог подглядывать за ними. А ведь Тьерри отметил, что это был кто-то, кого Дала знает. А потом Видегунд разделался с Тьерри. Ее «братец» казался куда мощнее Видегунда, но Видегунд был силен и ловок, как зверь. И почти незаметен в чаще. Наверняка он напал на Тьерри исподтишка. Со спины. Как и на Бруно. Ее пронзила дрожь при одном этом воспоминании. А ведь Бруно когда-то после набега лесных людей говорил, что, когда Видегунд в ярости, с ним трудно совладать. О боже, ей надо опять попытаться выбраться отсюда. К людям, к дочери. Иначе она станет беспомощной пленницей безумного оборотня Видегунда.
Когда она неожиданно различила голоса, то в первый миг даже не поверила. А потом стала кричать, звать. Ее ищут, она спасена! Но крик замер на устах, когда из мрака показался Видегунд.
– Зачем вы шумите? Вы же обещали мне быть покорной.
С ним был и Седулий. Эмма, еще ничего не понимая, глядела на настоятеля. Он был бледен и выглядел, как никогда, слабым и старым. Бессильно прислонился к стене.
– Жива. Слава Создателю.
Видегунд положил на выступ новую связку факелов.
– Я ведь говорил, что не причиню ей зла. Вы не верили мне, отче.
И тогда аббат, едва не плача, стал его умолять отпустить женщину.
– Мальчик мой, я прошу тебя! Во имя самого неба. То, что ты задумал, не по-людски и грешно. Госпожа Эмма живой человек, а не Мадонна. Ты же хочешь сделать из нее узницу. Так поступать плохо, не по-христиански.
По-видимому, этот безумец уже посвятил его в свои планы. И Эмму обуяла злость, что настоятель опять скрыл от всех новое преступление Видегунда. А пришел лишь убедиться, что с ней не случилось ничего дурного. Но его жалкие просьбы разбивались о безумное упрямство Видегунда.
– Я давно хотел увести ее от всех. Я хотел в одиночестве поклоняться ей и сделать новую статую Мадонны.
Седулий упрашивал, пока Видегунд не пришел в ярость. Эмма даже испугалась за преподобного отца, с таким гневом набросился на него Видегунд. Мягкий, покладистый Видегунд был ужасен в гневе. И не испытывал ни на йоту почтения к своему духовному пастырю. Тряс его и кидал, как куклу, пока Эмма не вступилась за настоятеля.
Седулий плакал. Жалкий, подавленный старик. От его спокойного величия не осталось и следа.
– Отпусти ее, Видегунд. Дай мне ее увести. А я обещаю, что она никому ничего не скажет. Ведь так, Эмма?
Она с готовностью пообещала. Господи, если бы им удалось убедить Видегунда! Но в том проснулась подозрительность безумца. Он опять разозлился.
– Я согласился привести тебя сюда, святой отец, только после того, как ты поклялся не докучать мне. И ты убедился, что она жива. Теперь идем. Я выведу тебя отсюда.
Седулий покорно встал, но Эмма так и кинулась к нему.
– О погодите, отче. Я должна поговорить с вами… Должна исповедаться.
Она больше надеялась уговорить его, а не сломить безумное упрямство Видегунда.
В конце концов Видегунд оставил их одних.
– Я скоро приду. Только принесу побольше пищи и меховых покрывал. Здесь ведь все же прохладно, а вы, госпожа, не должны испытывать неудобства.
Он был даже предупредителен, этот безумец. Эмма едва дождалась, когда он уйдет. Но, уходя, он недобро улыбнулся…
– Учтите, вы не сможете сбежать. Отец Седулий не лучше вас, госпожа, знает проходы подземелья. Он не сможет вас вывести. Да и не захочет.
Настоятель покорно кивнул. Но Эмма надеялась на него. И тем горше было ее разочарование, когда аббат подтвердил слова Видегунда.
– Я не знаю пути назад. Мой мальчик привел меня, исключительно по моей просьбе, чтобы я был спокоен за вас.
– Спокоен за меня?! Силы небесные! Неужели вы не понимаете, какую участь готовит мне этот безумец – заживо похоронить в горе!
Седулий жалко всхлипывал.
– Я буду молить Бога и его Пречистую Матерь, чтобы мне удалось переубедить Видегунда. Ведь то, что он задумал…
– Это безумие! Это жестокость! Не лучше того, что вытворял он, убивая людей. И вы потакали ему в этом! Вы не меньший преступник, чем он.
– О, я знаю, – застонал аббат. – Я знаю, что на мне лежит проклятие с того самого момента, как я совершил грехопадение, сойдясь с его матерью.
Эмма, хотевшая было что-то сказать, так и замерла на полуслове. Глядела на настоятеля, и он все больше и больше сникал. Эмма наконец решилась высказать вслух подозрение:
– Видегунд… Он ваш сын?!
Он не ответил, но она и не нуждалась в подтверждении. Боже правый! Как она раньше не догадалась?! Видегунд родился в монастыре, настоятель его воспитывал с детства, любил его, ограждал от всего, заботился. А она-то приписывала все это обычной благотворительности святоши. Но разве еще хоть к кому-нибудь относился Седулий с подобным вниманием? Разве этот властный, сухой человек, метавший громы и молнии на головы грешников, проявлял еще к кому такое участие? Видегунд… Она всегда замечала, что он ей кого-то напоминает – эти тонкие черты лица, правильный нос, зеленые, как молодые желуди, глаза.
– О, не смотри на меня так, Эмма! – почти взмолился настоятель.
Но она не могла скрыть своего презрения.
– Вы! Духовный пастырь Арденнского леса, миссионер, несущий свет христианства в души язычников. Вы, который столь строго следил за малейшими прегрешениями ваших подопечных…
– Эмма, ты не знаешь, как я молился после того, как совершил грех, как истязал и бичевал себя. Один-единственный раз мой дух уступил зову плоти и…
– Я не осуждаю вас за ваше грехопадение. Но то, что вы покрывали преступника…
– Он несчастный безумец, Эмма. Я люблю его! Я бы никогда его не предал. Скорее бы взял вину на себя…
Она отвернулась. Она ведь сама одно время подозревала Седулия. И Бруно. И лесных людей. Но Видегунда – никогда.
А Седулий почти подполз к ней.
– Прости меня, Эмма. Прости.
Он умолял ее, но она молчала.
И тогда он рассказал ей все. О красивой диковатой женщине, от которой он совсем потерял голову и совершил грехопадение. А когда она умерла в родах, у него остался от нее сын. И он привязался к нему с той невероятной нежностью, какую и не подозревал в своем сердце. Видегунд стал для него всем.
Эмма чуть повернула голову, слушая. Она могла его понять. И пожалеть. А настоятель, заметив участие в ее лице, говорил и говорил. Слишком долго он таился, и, видимо, возможность выговориться хоть раз в жизни была ему просто необходима.
– Еще когда Видегунд был ребенком, я стал замечать в нем нечто неладное. Как-то я рассказал ему о Деве Марии, и рассказ произвел на него неизгладимое впечатление. Лишенный матери, он всю свою детскую любовь перенес на Матерь Божью. Порой ночью, не найдя его в кроватке, я шел в базилику, где стояло старое изображение Богородицы, и находил его там. Но однажды в церковь залетел воробей и сел на голову статуи, оставил на ней свой помет. С того момента Видегунд стал охотиться на этих птиц и убивать их, доказывая, что они птицы дьявола, ниспосланные опорочить светлый облик Богородицы. Я переубеждал его, но тщетно. А потом он словно бы успокоился, увлекся резьбой по дереву. Я только поощрял это занятие. Мы тогда перестраивали нашу обитель, и я находил для Видегунда работу, да, видимо, мало заботился о его душе. И я упустил момент, когда в несчастном Видегунде произошел надлом. Сначала он разбил изображение святого, приревновав его к Деве Марии, а потом убил монаха.
Далее он говорил о вещах, уже знакомых Эмме. Монах Гарен, потом Эрмоарда. Поначалу Видегунд страшился того, что делал, спешил к настоятелю на исповедь. Но уже убийство жены не вызвало в нем раскаяния. Он был убежден в своей особой миссии, и его исповедь больше походила на спор, где он защищал свои права. И Седулий ничего не мог с ним поделать. Как и не мог предать. А потом в Арденнах появилась она, и Видегунд снова словно обезумел. Он решил, что небо даровало ему встречу с истинной Богородицей, и Седулий сделал все, что мог, – он запретил Видегунду приближаться к ней, приказал оставить ее в покое.
– Мне удалось убедить его, но вы сами искали встреч с несчастным безумцем, вы были так добры и приветливы с ним, что даже мои увещевания перестали играть для моего несчастного сына роль. И я невольно ожидал беды.
Седулий глубоко вздохнул.
– Я понял, что случилось несчастье, еще когда пропал Тьерри. Еще до того, как вы его нашли. А потом несчастная, полудикая Ута… Видегунд, как и ранее, приходил ко мне на исповедь, но я видел, что он отнюдь не раскаивается в содеянном. Он не слушал моих увещеваний, более того, гневался в ответ на мои слова. Я совсем перестал быть авторитетом для него. Для него существовали только вы. И он гордился тем, что сделал, весь так и светился. И я брал его грех на себя, я молился, хотя и понимал, что дьявол завладел его душой. И я возненавидел вас.
Эмма молчала. Она не могла припомнить, чтобы открыто испытывала неприязнь со стороны Седулия, но именно тогда ощутила, что настоятель перестал оказывать ей поддержку, перестал помогать. По-видимому, он страстно желал, чтобы она уехала, но, связанный клятвой Эврару, вынужден был ее удерживать. В этом было даже своего рода благородство, хотя то, что Седулий недолюбливает ее, она поняла уже давно.
– А потом был Бальдерик, – поник головой Седулий. – И самое ужасное, что я невольно оказался втянутым в это преступление.
«Вы были втянуты в каждое из них», – хотела произнести Эмма, но смолчала. Слушала рассказ Седулия, как он возвращался в монастырь, когда к нему навстречу вышел Видегунд. Весь в крови. И он, настоятель монастыря, глава всех христиан округи, вынужден был вместе со своим безумным сыном скрывать его преступление. Видегунд кричал, что поступить так ему было велено свыше, а несчастный отец плакал и умолял уйти из этих мест.
Все было тщетно – Видегунд лишь обозлился. Седулию с трудом удалось уговорить его спрятать останки Бальдерика, чтобы избежать пересудов об оборотне. Но после этого Седулий слег. И она, та, которую он считал причиной всех бед, выхаживала его. А потом настал праздник безумной ночи. И он, Седулий, настоял, чтобы Видегунд покинул селение. Он видел, как следил Видегунд за Эммой и Бруно, и опасался наихудшего. Но Видегунд ушел, Эмма вела себя благоразумно, и имелось слишком много красавиц, желающих завлечь пылкого старосту в свои объятия. Казалось, ничто не предвещало беды, и настоятель со спокойным сердцем отслужил молебен в крипте церковной башни. И если бы бес не попутал Эмму, если бы она не пошла в лес…
– Замолчите! – не выдержала Эмма. – Вы теперь готовы обвинить меня во всем. В то время как вы были единственным, кто мог прекратить это варварство, эти убийства. Но видит Бог…
– О, молчите! Ради всех святых, молчите, – стонал настоятель. – Я знаю, что я проклят, я знаю…
Но Эмма не хотела его жалеть. Он выставлял Видегунда несчастной безумной жертвой, заблудшей душой, попавшей в сети дьявола, в то время как в данной ситуации жертвой была именно она.
– Но ведь Видегунд не тронул вас, – слабо возражал аббат. – Он даже согласился привести меня к вам.
– Ну и что из того? – не унималась Эмма. – Вы ведь не можете помочь мне. Вы уйдете, когда он вам прикажет. А я останусь здесь похороненной заживо. И как вы сможете жить после этого? Хотя что я спрашиваю? Смогли же вы уживаться с тем грузом преступлений, что хранили в себе столько времени. Сможете и теперь. Но знайте: пока я пленница горы – я денно и нощно буду проклинать вас и даже самого дьявола назову вашим именем!
Настоятель стонал, закрыв ладонями лицо.
– Я не могу тебе помочь, девочка. Иначе ты погубишь моего сына. Ты все расскажешь всем и особенно Эврару.
– Эврару? – не поняла Эмма.
– Да, да, ему. Он приехал в утро после Иоанновой ночи, когда всем стало ясно, что ты пропала. И он стал искать тебя. Он даже Видегунда в чем-то заподозрил, когда тот пришел исповедаться ко мне в Святой Губерт. Мне еле удалось отвлечь его от сына, и только, когда он собрал и повел людей искать тебя в лес, мы смогли уйти в гору. Ибо я хотел воочию убедиться, что с тобой ничего не случилось. И клянусь, Эмма, я надеюсь убедить Видегунда отпустить тебя. Если, конечно, ты пообещаешь мне скрыть тайну оборотня Арденн.
Эмма в упор глядела на настоятеля.
– А вы бы сами смогли вывести меня?
Он стер слезы дрожащей рукой. Стоял, отвернувшись, прикусив нижнюю губу, подбородок у него сильно дрожал.
– Если на то будет воля Всевышнего. Я незнаком с этими переходами, однако когда Видегунд вел меня, я считал каждый поворот пещеры. И мог бы попробовать.
– Мог? Да вы должны, просто обязаны! – Теперь она почти трясла его. – Вы поможете мне, Седулий. Я обещаю, что не разглашу тайну Видегунда, если он покинет эти места. Иначе Эврар сам поймет, в чем дело, и тогда вашему сыну несдобровать. Ведь Эврар – не то, что здешние дикие люди. Он всех видит насквозь.
Она была готова запугать Седулия. Готова была пообещать ему все, что угодно, только бы он вывел ее отсюда. Хотя бы попробовал, и она обещала, настаивала, доказывала, понимая, что другого шанса у нее может и не быть.
В конце концов настоятель уступил. Он зажег новый факел и нерешительно двинулся во мраке пещеры. Эмма ступала за ним как тень. Повороты, поблескивающие во мраке сталактиты, дважды они потревожили скопище летучих мышей, и те едва не загасили факел. Эмме было страшно. Она ненавидела мрак подземелий. Она любила солнце, ветер, жизнь… Только такой ненормальный, как Видегунд, мог восхищаться этим мраком.
– Отче, вы уверены, что мы верно идем? – порой спрашивала Эмма.
Он останавливался, что-то тихо считал. Потом двигался дальше. Одно было ясно – назад они уже не могут вернуться.
– Здесь! – вдруг воскликнул Седулий. – Хвала святому Губерту! Мы не ошиблись.
Он вдруг повернулся к Эмме. Она же вглядывалась в проход за его спиной, требовала идти дальше. Но он вдруг стал вновь напоминать ей про обещание не выдавать Видегунда. Конечно, его сын для него важнее всего. Она опять стала обещать. Да, о да, конечно. Она не забыла еще, как Видегунд притащил в усадьбу медведя, когда ее Герлок болела. И если Видегунд уйдет…
– Он уйдет, – согласился Седулий. – Я уговорю его. У меня еще есть власть над ним.
Эмма в этом сомневалась. Но сейчас главное – выбраться к людям. Ее злила задержка аббата.
Наконец он вывел ее через узкий проход к реке под горой. Эмма едва не заплакала от радости. Теперь она могла выбраться и сама. И она спешила. Узкий карниз вдоль стены был скользким от ила, но ее расширившиеся от темноты зрачки позволили разобрать, где удобнее ставить ногу, и она пробивалась вдоль воды, цепляясь за выступы. Седулий еле поспевал за ней. Свет его факела отражался от воды и лучистым сиянием ложился на свод гигантской каменной арки, к которой она стремилась. За ней будет обломок скалы, торчащий из воды. А дальше проход прямиком выведет ее в долину Белого Колодца.
Эмма почти интуитивно выбрала направление, зная, что этот путь короче. К свету. К жизни. Она спешила, почти не отвечая на слова семенившего следом Седулия, опять-таки напоминавшего ей об обещании хранить тайну Видегунда. И лишь когда он издал испуганный возглас, она оглянулась. Похолодела.
Видегунд!
Он торопливо плыл к ним в плоскодонке, с силой отталкиваясь шестом. Слабый факел горел на носу его лодки, и в его отблесках отчетливо было видно бледное напряженное лицо Видегунда. Он спешил, даже не сбрасывал упавшие на лицо растрепанные белые волосы. Светлый эльф, оборотень, безумец. Сейчас его тонкий силуэт напомнил Эмме бесплотный призрак мрака. Но бесплотным он не был. В том, как он сильно упирался шестом, толкая лодку, чувствовалась сила. Сила убийцы, в ярости разрывавшего тела людей тупым зубилом.
Эмма закричала.
Эхо разнесло ее крик под сводом тысячью голосов. И в следующий миг она кинулась прочь, поскальзываясь, цепляясь за камень, обдирая в кровь руки.
Видегунд настиг ее скорей, чем она ожидала. Нос плоскодонки уже царапал камень карниза, когда Видегунд шагнул к ней, раскачивая лодку. И тогда она стала обороняться, размахивать руками, визжать, толкать его. Он словно не ожидал столь отчаянного сопротивления. Оно даже на миг отрезвило его.
– Почему вы бежите? Вы же дали согласие! Я ведь буду оберегать вас и сделаю статую Мадонны, которая поразит мир. Не плачьте, говорю вам!
Она и не заметила, когда разрыдалась от страха и отчаяния. Он удивленно глядел на нее. Но Эмма с ужасом видела, как его стало трясти неестественной дрожью. Он протянул к ней руки, глядел на нее, и она словно бы приросла к месту. Просила умоляюще, твердя:
– Не надо, не надо, не надо…
В тот миг рядом оказался Седулий. Загородил ее.
– Я умоляю тебя, Видегунд, мальчик мой… Отпусти сию женщину. Она не святая, она – человек, которому нужно солнце. Ради Господа, принявшего муки за всех нас, заклинаю…
Он не договорил, когда Видегунд вдруг закричал не своим голосом:
– Это все ты! Ты! Я ведь все объяснил ей. Она меня поняла. А ты… Ненавижу!
Он вдруг схватил Седулия за рукав ризы, рванул. На узком карнизе было мало места. Аббат потерял равновесие, стал падать, инстинктивно хватаясь за руки Видегунда.
Упавший факел лежал на самой кромке карниза, слабо мигая, и трещал от влаги. И при этом свете Эмма видела, как падающее тело Седулия качнуло Видегунда, и тот тоже, потеряв равновесие и опрокинув лодку, вслед за аббатом упал в черную воду подземной реки. На какой-то миг они оба исчезли. Потом на поверхности показался Видегунд и совсем недалеко от него – Седулий. Аббат шумно барахтался, поднимая брызги и ловя ртом воздух. И Видегунд поплыл к нему.
В следующее мгновение Эмма не поверила своим глазам. Пальцы Видегунда сошлись на горле отца, и они оба вновь исчезли под водой.
Света было недостаточно, но она все же смутно видела, как они всплыли вновь, но сумасшедший, навалясь всем телом, вновь увлек вырывающегося настоятеля под воду. Это было невероятно – он топил его! Сын убивал своего отца!
– Нет! – закричала она и, едва ли осознавая, что делает, кинулась в воду.
Вода была ледяной, сковывающей все члены. Она вынырнула, оглядываясь. Услышав у поваленной скалы плеск воды, поплыла туда.
– Остановись, Видегунд! Не смей. Он же твой отец!
В странном, неестественном полумраке подземелья она еле различала их. Потом услышала сдавленный крик захлебывавшегося водой Седулия. А потом стало тихо. Они исчезли, их не было. Факел, вспыхнув последний раз, угас. Она осталась в темноте, но видела. В мертвенном зеленом сумраке подземелья видела, что ни Видегунда, ни Седулия нет на поверхности. Где-то забулькала вода, но она не могла понять, где. Плавала, пока не заледенела совсем. И тогда ее обуял страх. Она торопливо поплыла назад к карнизу, ей было страшно, она торопилась взобраться на него, но оскальзывалась, цепляясь за мокрые выступы. Ей все же удалось ухватиться за камень, когда сзади раздался плеск.
Она оглянулась. Видегунд, тяжело дыша, держался на воде, глядя в ее сторону. Седулия нигде не было видно. Лицо же убийцы, освещенное откуда-то возникшим неровным светом, бледное, с прилипшими к лицу прядями, было повернуто к ней. И было ужасно. Эмма и вообразить не могла, сколь ужасными могут быть эти идеальные черты.
Он медленно поплыл к ней. Глядел на нее странным, нечеловеческим взглядом. Она ни на миг не сомневалась, что он сейчас убьет ее. Хотела кричать, но не издавала ни звука. Огонь светил все ярче, она видела его блики на воде, и ей казалось, что адово пламя освещает плывущего к ней демона.
А потом что-то случилось. Какое-то движение, блики на воде заметались, отбрасывая отблески на мрак подземелья. И Эмма увидела, как что-то мелькнуло в воздухе, врезалось в лоб Видегунда. Двойной топор-франческа. И, как от толчка, тело безумца откинулось назад и какое-то время еще судорожно дергалось, разбрызгивая воду, а потом медленно и плавно исчезло в ее глубине. Пошли круги, и вода стала успокаиваться, искрясь бликами огня.
– Такой топор пришлось потерять – чертово семя! – услышала она над собой знакомый голос.
Эмма медленно повернулась. Эврар.
Он склонился к ней. Его большой факел трещал и чадил в сыром воздухе подземелья. Мелит протянул к ней руку.
– Ну же, хватайся.
Он вытащил ее, и она припала к его плечу. Дрожала в мокрой одежде. И еще от неожиданной слабости после пережитого. Твердила:
– Эврар… Меченый…
– Ишь. Узнала. Ну, ну, не реви. Холодная, как лягушка. Идем.

Глава 8

Эмма не сразу обратила внимание, как изменился Эврар Меченый. После пережитого ужаса она брела за ним как во сне. Свет солнца ослепил ее. Она словно не сразу смогла видеть хижины на склонах долины, водяную мельницу, серое строение монастыря за бревнами частокола. По тропе, вдоль ручья, к ним спешили люди, окружили. Кто-то набросил ей на плечи теплое покрывало.
Свет, солнце, люди, голоса. Слезы застилали ей глаза.
А потом было чудо. Маленькая Герлок, которую спустила с рук заплаканная Мумма и которая бежала к матери, протягивая ручонки. Эмма схватила дочь. Покрывала бесчисленными поцелуями.
В аббатстве она все еще не могла прийти в себя. Забившись в угол, всхлипывала, зарываясь лицом в рыжие кудряшки дочери, словно ища поддержки в этом крошечном тельце, в маленьких ручках, обнимавших ее.
Она была вся мокрая, и вышитое платьице девочки тоже пропиталось влагой. Но обычно чувствительная к таким неудобствам, Герлок на этот раз не выказывала недовольства. Серьезно глядела на мать, вытирая маленькой ладошкой ее слезы.
– Не плац. Я тебя любу. Где ты была? Я тебя любу, мне без мамы было плохо.
И клала ей на плечо головку.
Эмме пришлось взять себя в руки.
– Мумма, дай мне во что ее переодеть.
Мумма сама ревела как белуга.
– О, госпожа! – Она открыла сундучок, помогла Эмме раздеть девочку. – Ох, госпожа! А ведь и Бруно… Мой Бруно. Спаси и сохрани нас Пречистая Дева от такого! Видегунд – оборотень, надо же! Да смилуются над нами святой Губерт и все святые угодники!
Эмма не интересовалась, откуда ей уже все известно. Наверное, от Эврара.
Пришел брат Иммон, принес ей успокаивающий отвар из трав. Когда Мумма наконец унесла Герлок, поведал, как все было. Оказывается, Эммы не было около двух суток. Бруно нашли, а ее нет. А ведь многие слышали ее крик. Решили, что оборотень утащил ее, и уже собрались отслужить по ней заупокойную мессу, когда заметили, что нет и настоятеля. А ведь еще недавно его видели беседующим в исповедальне с Видегундом.
Толстяк бережно укрыл Эмму. Сидел рядом, уронив руки на натянутую коленями рясу.
– Знаете, что я тогда подумал? – Он словно боялся поглядеть ей в глаза. – Я подумал, что вы были в чем-то правы. Особенно когда господин Эврар, вернувшись из леса после поиска, велел перевернуть все вверх дном, только бы найти настоятеля. А потом мальчишки из селения сказали, что видели, как преподобный Седулий вместе с Видегундом уплыли на лодке под гору.
Он укоризненно качал выбритой макушкой.
– Ай-яй-яй. Видегунд… Этот тихоня. И вырос-то буквально у нас на глазах. Ну, чудной был, ну, дурачок. Но чтоб такое!.. А ведь Эврар-то сразу его заподозрил. Может, потому, что тогда, когда все были напуганы и взбудоражены происшедшим, один Видегунд держался спокойно. И даже отказался помочь господину Эврару в поисках по лесу. А ведь все знали, как он к вам привязан. И вот он и Седулий… Тьфу!
– Седулий был его отцом, – бесцветно произнесла Эмма. Нервное напряжение сменилось апатией. Ей хотелось спать. И все же она прервала начавшего возмущаться Иммона. – Седулий хотел помочь мне, он пытался защитить меня. А Видегунд утопил его.
Иммон еще не окончил читать молитву, как она уже погрузилась в сон. Проспала почти сутки. Но едва очнулась, как ее тут же захлестнули заботы.
Раньше она не особенно и задумывалась, сколь силен ее авторитет в Арденнах. Теперь же, когда не стало двоих главных людей в долинах – настоятеля Седулия и старосты Бруно, – все именно у нее спрашивали соизволения и совета, не давали ей ни минуты покоя. Монахи интересовались ее мнением – достоин ли будет брат Маурин занять пост, который так долго занимал Седулий? Тело прежнего настоятеля выловили из воды и вот теперь не знают, где его похоронить – в крипте или на сельском кладбище. Он-то, конечно, человек уважаемый, но после того, как открылась его связь с оборотнем, достоин ли он, чтобы его хоронили с почетом? А работы на руднике? Там ведь всем заправлял Бруно, и как она считает, кто может занять его место? К тому же скоро придется везти руду на продажу. Седулий ранее вел учет всех прибылей и составлял план закупок. Не возьмет ли она теперь эту обязанность на себя?
Короче, дела заняли у нее все первое время, и суета отвлекла ее от мрачных мыслей. Ей приходилось распределять обязанности, отдавать распоряжения, натаскивать, объяснять, поучать. Раньше бы Эмма Птичка гордилась собственной значимостью, но сейчас бремя навалившихся на нее забот словно придавило ее. Не было даже времени побыть с Герлок. А ведь еще надо было следить за хозяйством в Белом Колодце. Но ведь там господин Эврар – объясняли ей. Эмма в первый миг даже удивилась, узнав, что Меченый не спешит уезжать.
Эмма надеялась, что Меченый поможет ей управляться с хозяйством, однако ей сообщили, что все, что сделал господин Эврар, – это, когда из-под горы вынесли тело Видегунда, велел проткнуть его, как оборотня, осиновым колом и закопать как можно дальше в лесу. После этого Эврар сник, сидит все время в усадьбе, рычит, когда кто-то к нему обращается.
С Меченым Эмма встретилась лишь через неделю, когда вместе с Герлок прибыла в усадьбу. Герлок тут же сползла с седла перед матерью, прошла через двор и стала с застенчивым любопытством разглядывать незнакомого человека. Эмма же осталась сидеть на лошади, не сводила глаз с мелита. Святая кровь, как он изменился! Раньше это был не первой молодости воин, но еще крепкий, с молодецкой ловкостью в движениях, с мрачным, но живым и горящим взором. Теперь перед ней сидел старик. Глаза под мохнатыми бровями казались отрешенными, равнодушными. Сидел он, ссутулясь, уронив на колени большие руки с набрякшими венами. Былого щегольства придворного нет и в помине – серая туника истрепалась, поверх нее наброшена кожаная безрукавка, потертая, выцветшая, с продранными петлями. Узкие кожаные штаны лопнули на одном колене. А волосы… Раньше черные как вороно крыло, они как пеплом были присыпаны сединой, а длинные вислые усы совсем поседели и теперь сливались с жесткой белесой щетиной на небритых щеках.
Эмма медленно приблизилась.
– Здравствуй, Меченый.
Он даже не поглядел на нее. Не пошевелился и когда она стала благодарить его за спасение. Обождав немного и спросив, не голоден ли он, и так и не получив ответа, она прошла в дом. Зато Герлок осталась подле мелита, что-то лепетала, затрагивая его. Эмма какое-то время поглядывала за ними, зная, как резок и груб бывает Эврар, и опасаясь, что он ненароком может обидеть девочку. Но когда он стал отвечать на бесчисленные вопросы малышки, успокоилась. Ведь для Эврара Герлок все же была дочерью его почитаемого герцога, и он не посмеет быть с ней дерзким. Но что же все-таки случилось, что он приехал сюда, что находится в таком состоянии и, похоже, не собирается уезжать?
Следующие дни они почти не разговаривали. У Эммы накопилось много дел, и ей было не до Эврара, да и она почувствовала, что участливые расспросы только разозлят мелита. И тем не менее она незаметно ухаживала за ним – велела постелить свежие шкуры на лежанке, где он спал, починила ему одежду, старалась приготовить для него что-нибудь повкуснее. И лишь когда она захотела перевесить подвешенное слишком близко у очага оружие Эврара – меч в богатых ножнах, тяжелую боевую палицу, щит, – он вдруг гневно рявкнул:
– Не прикасайся!
А когда Эмма объяснила, что здесь на оружие осядет копоть, он как-то тоскливо и грубо проворчал, что раз оно уже ему не понадобится, то все равно, в каком оно состоянии. И Эмма поняла, что в жизни Эврара произошла настоящая трагедия, раз такой воин даже не заботится об оружии.
Она терялась в догадках и, зная, как много значит для мелита его герцог, даже решилась осторожно спросить – не отбыл ли в лучший мир ее венчанный супруг Ренье? Эврар отрицательно покачал головой, но лицо его при этом еще больше помрачнело.
Теперь целые дни он проводил в бездействии. Похоже, поиски Эммы были последним живым всплеском в его душе, а теперь он все время был один, молчаливый, хмурый, не отвечающий на обращения, погруженный в свои мрачные мысли.
Развеять бесконечную апатию мелита удавалось лишь Герлок. Видимо, у девочки по-прежнему было подсознательное желание видеть в ком-то того, кто бы заменил ей отца. И теперь, когда не стало Бруно, она одарила своей привязанностью Эврара. Семенила за ним повсюду, собирала для него ягоды, что-то рассказывала, и Эмма даже порой слышала его негромкий хриплый смех. И все же, когда он тоскливым взглядом окидывал высившиеся вокруг покрытые лесом горы, она понимала, что он чувствует. Она знала, что Меченый богат или был когда-то богат. Ибо у нее складывалось впечатление, что ему некуда больше ехать, а значит, он, познавший ранее мир, вынужден оставаться в глуши Арденнского леса, и, видимо, еще долго будет тосковать по простору, по опасностям дорог и шуму голосов.
Чтобы отвлечь мелита от мрачных мыслей, Эмма, несмотря на его грубость и раздражение, стала постепенно тормошить его, пыталась чем-то увлечь, занять: после долгих препирательств вынудила посещать рудник, давала ему всякую несложную работу по хозяйству, заставила охотиться, чтобы в доме всегда была свежая дичь. Он соглашался на все с неохотой. Часто огрызался или игнорировал ее просьбы. И все же она настаивала на своем. Что бы там ни произошло с Эвраром, но только работа и новые дела выведут его из тоски оцепенения. Когда-то она испытала это на себе. Теперь принуждала к этому Эврара. Даже гнев на ее постоянные просьбы был лучше, чем безмолвное погружение в отчаяние.
Он кричал на нее:
– Как смеешь ты мной командовать! Я воин, а не подневольный. Ты же хочешь сделать из меня слугу для себя.
Эмма невозмутимо пожимала плечами.
– Воин, говоришь? Что ж, тогда, думаю, тебе следует отправиться охранником, когда мы пошлем руду на продажу. Раньше этим занимался Бруно, теперь придется тебе. Ведь эта руда твоя!
Эврар сердито сплюнул под ноги.
– Да уж, этот рудник – все, что у меня осталось.
Эмму разбирало любопытство, но она молчала. Чувствовала, что расспросы ни к чему хорошему не приведут. Возможно, когда-нибудь он сам расскажет. Когда немного очнется. Ведь и она однажды стала оживать, ушла в заботы, нашла, что может по-прежнему улыбаться. Но не петь. Когда-то подаренная Тьерри лира без струн так и покоилась без дела, и однажды, когда Эврар нашел ее и спросил, отчего это птичка перестала петь, она так и не нашлась что ответить. А Эврар словно бы смутился, а потом даже похлопал ее по плечу, подбадривая. И как ни странно, Эмма была растрогана этим скупым проявлением сочувствия.
Ей все же удалось отправить Эврара продавать железо. А вернулся он совсем иным человеком. На них напали в лесу. Вот это была схватка! Эти пугливые монахи визжали, как бабы, деревенские олухи разбежались, но все равно он один обратил разбойников в бегство, да еще и уложил четверых.
Он был необычно многословен, хвастался, как мальчишка. Но Эмма, видевшая его при деле, верила каждому его слову. А потом они вместе распаковывали привезенные товары. Мука, соль, пряности, вино. Были даже светильники резного серебра. И еще Эврар потряс перед Эммой мешочком с монетами.
– Я недооценивал свой рудник. Но теперь эти монахи, кроме причитающейся десятины, ничего не получат! – И он сделал неприличный жест в сторону, где находился монастырь. Даже хохотнул, звеня монетами. – Скоро я стану опять богат, смогу нанять себе воинов и вновь поеду воевать.
Эмма хитро прищурилась.
– Неужто опять поедешь служить достославному Ренье Длинной Шее?
По тому, как вмиг погасло ликование в глазах старого мелита, поняла, что задела его за живое. Тут же постаралась отвлечь его. Показала, как устроила ему комнату в башне, где раньше хранили шерсть. Кровать в ней выточил сам Вазо, матрац был мягок – они вместе с Ренулой набили его свежим сеном с душистой травой лаванды и ароматными лепестками шиповника, а на пуховую подушку надели наволочку из вытканной Эммой льняной ткани. В изножии кровати лежала большая волчья шкура, а кладку стены завесили гирляндами из цветов, которые маленькая Герлок специально сплела для своего старого подопечного.
Эврар с удивлением оглядел все это и как-то странно заморгал. Выглядел смущенным и растроганным. Эмма улыбнулась. Подобное выражение на обычно суровом лице мелита выглядело едва ли не уморительным.
А он вдруг тихо спросил:
– Почему ты все это делаешь для меня, Птичка?
– Потому что ты мой друг.
Он поглядел на нее недоверчиво. Нахмурился.
– Каждый человек – друг лишь самому себе.
Обычная психология одинокого волка. Который, однако, становился ручным.
Эмма поняла это, когда он перестал ей грубить, и даже начал вникать в дела хозяйства. Эмма объясняла, что у них большое стадо коров и раз они не испытывают недостатка в мясе и молоке, то его излишки следует продать. Эврар кивнул – да, он знает, кому его можно сбыть. Как и шерсть, которую он выгодно продал в этот раз, и ему сделали новый заказ. И еще можно будет продавать щенков. Эмма не поняла, но Эврар пояснил, что сейчас хорошо обученная сильная собака стоит немало. А здесь, в Белом Колодце, псы просто на редкость сильны и выносливы. Обычно, когда щенится сука, часть ее потомства забивали на шкуры, ибо всех прокормить было сложно, да и ни к чему иметь столько псов. А предоставить их самим себе – они одичают, уйдут к волкам и вместе с хищными собратьями станут задирать хозяйский скот. Если же их обучать сызмальства, то хороший сильный пес стоит не менее солида – цена, равная стоимости хорошей коровы.
Эмма соглашалась с ним, но осмелилась напомнить, что главная его ценность – рудник.
– Без тебя знаю! – тут же огрызался Меченый, но в его речах уже не было прежней озлобленности, и Эмма лишь рассмеялась.
А потом Эврар привез им с Герлок подарки. В основном, конечно, для девочки – ярко-алое сукно с вышитым шелком узором, всякие забавные игрушки с колокольчиками и раскрашенными рожицами. Для Эммы же – зеркало, большой круглый диск из отполированной меди. Эмма разглядывала себя в него словно с удивлением.
– Это не я. Я прожила уже много жизней, а эта девочка, там в зеркале, словно рождена, чтобы получать радость и любовь.
Зато Ренула от зеркала пришла в уныние.
– Что же это выходит – я уж совсем старуха стала.
Но ее муж и дочка Обрея так и покатывались со смеху, строя перед зеркалом умопомрачительные рожицы. Даже Рустика специально приехала из селения с мужем, чтобы поглядеть на это медное чудо. Осталась довольна. Она уже была беременна, ходила гордая и счастливая. Муж у нее явно был под каблуком, но словно не замечал этого, радуясь, что породнился со смотрителем усадьбы.
С наступлением холодов работы на руднике прекратились, и Эврар словно бы даже приуныл. Но вскоре нашел себе новое занятие. Поймал в лесу пару диких ястребов, занялся их выучкой, а потом начал ходить с ними на охоту. Эмма порой отправлялась с ним, и, когда быстрая птица сбивала фазана и белку, распалялась, хлопала в ладоши, смеялась и кричала, а потом с удовольствием подкармливала охотничью птицу кусочками сырого мяса.
Эврар был доволен. Рассказывал, что охота с хищными птицами стала необычайно популярной у знатных сеньоров. А нового германского короля Генриха из Саксонского рода даже прозвали Птицеловом. Говорили, что он так был увлечен соколиной охотой, что велел прибывшим звать его на царство епископам и знати ждать, пока он не окончит охотиться.
Это была весть извне, и Эмма тут же начинала расспрашивать Эврара. Он отвечал неохотно. Да, у германцев теперь новый король из Саксонской династии, и этот парень таков, что все скоро почувствуют его силу. Недаром же ее пасынок Гизельберт Лотарингский тут же поспешил заручиться его поддержкой против отца…
Он осекался и мрачнел. Эмма не настаивала на продолжении. Замечала, что со временем воин сам начинал с ней заговаривать. А иногда он просто сидел в стороне, глядел на нее, словно удивляясь. Порой, когда она лечила людей или присутствовала на местных тяжбах или из лесу приходили люди, делясь с ней своими проблемами (после смерти Седулия и при не очень-то чувствительном аббате Маурине, слишком приземленном и деловом, чтобы вникать в их проблемы, они все шли именно к своей Звезде), – Эврар наблюдал за ней с немым, тайным восхищением. Неужели же эта достойная величественная женщина и есть та девчонка, которая пела и плясала, кокетничая и дурачась, во время майского праздника в лесах Луары? Это же настоящая дама. Сразу видна благородная кровь. И он доволен, что судьба познакомила его с ней.
Его подрастающие псы заходились лаем, люди боялись их, и Эмма высказывала Эврару за то, что он превратил их дом в псарню. Но Эврар ухмылялся в усы.
– Хороший товар. Пусть злятся на чужих.
Эмма сердито уходила к себе в башню. Эврар невозмутимо шел за ней. Входил, бесцеремонно плюхался в кресло. Но Эмма никогда не пеняла Эврару на эту фамильярность. Она ни на миг не забывала, что усадьба, по сути, является его собственностью. Молча перебирала заготовленные с лета семена лечебных растений, раскладывала их по лубяным коробочкам, изготовленным для нее Вазо. Постепенно работа успокаивала ее.
– Почему они приходят к тебе? – неожиданно спросил Эврар. – Они не идут со своими нуждами ни ко мне, своему господину, ни к новому настоятелю. Я видел, как даже мужчины, бывалые охотники, шли к тебе и как мальчишки заглядывали в глаза, ожидая твоего решения или совета.
Эмма покосилась на мрачного, сурового мелита. Невольно спрятала улыбку. Вид у Эврара был столь угрюмый, что она сама на месте этих людей никогда бы не решилась поверять ему душу. Но вслух она сказала другое: Эврара они попросту не знают, Маурин, после величественного Седулия, не вызывает у них особого почтения, что же касается ее, то, возможно, люди этих мест видят в ней прообраз своей покровительницы – древней языческой Ардонны.
Но Эврар говорил другое:
– Нет, ты для них не дух, внушающий опасение. Ты их благодетельница и госпожа. И эти полудикие люди в чем-то правы. Они чувствуют, что ты лучше и благороднее их, чувствуют, что в тебе течет кровь высокого рода.
Эмма иронично усмехалась.
– Да, особенно, когда я дою коров или помогаю им с ранним окотом у овец! Вспомни, Эврар, я ведь сама долго не знала, кто я по рождению, и первая наша встреча состоялась, когда я жила в глуши и безвестности.
– Но я готов поклясться всеми богами – земными и небесными, – что уже тогда ты выделялась, – сказал с необычной для него запальчивостью Меченый и даже стукнул кулаком по резному подлокотнику кресла.
И тогда впервые он поведал Эмме, что с самого начала знал, кто она, и сразу признал в ней дочь короля Эда и Теодорады.
Это было только начало его откровений. Эмма оказалась права, что не поторопила Эврара. Старый мелит накопил в себе достаточно, и теперь все чаще стал поверять душу «дочери». И Эмма узнавала поразительные вещи. Слушала, как в молодости Меченый был вавассором ее отца – короля Эда, как покинул его, унося в сердце горечь обиды. Она глядела на шрам, пересекающий плохо выбритую щеку мелита, и думала, что уже не могла бы представить Эврара иным – без этой отметины, оставленной рукой ее отца. Король Эд – она много была наслышана о нем: люди славили его как победителя норманнов и короля, добившегося трона в обход династии Каролингов. Люди считали его властным и жестоким. Но ведь только такие правители добивались чего-то в этом суровом мире. Как и ее Ролло. Она вдруг с удивлением почувствовала, что даже упоминание о Ролло не вызывает в ней прежней тоски. Она смирилась со своей судьбой.
Эврар рассказывал, и Эмма узнавала, что когда-то встреченная ею в саду Реймса затравленная девочка-королева Этгива уже выросла, стала прехорошенькой и даже добилась известного уважения от ранее игнорировавшего ее Карла Простоватого. И вовсе не потому, что король обратил внимание на прелести юной королевы. Просто теперь, когда власть Робертина теснит Карла Каролинга и королю необходимо заручиться поддержкой тестя, короля Англии, а также свояка Эбля Пуатье, женатого на сестре королевы, он не может, как ранее, держать Этгиву на задворках. А она оказалась разумной и полезной Карлу, особенно тем, что даже смогла несколько наладить его отношения с герцогом Нейстрии.
А неприятности у Карла с Робертом начались после того, как на пасхальном пиру в городе Суассоне Карл усадил по правую руку от себя первого вассала Роберта Нейстрийского, а по левую – фаворита Аганона. Выходило, что Карл считал Аганона ровней Роберту, и этим явно попрал закон феодального права. Роберт не преминул ему это заметить, причем в самой грубой форме. Он сказал, что если Карл не удалит Аганона из зала, то он сам разделается с ним и попросту повесит это зазнавшееся ничтожество.
Аганон тогда не на шутку испугался, хотел улизнуть, но Карл настоял, чтобы тот остался, и сказал, что лучше он лишится преданности Робертина, нежели расстанется с Аганоном. Что ж, он добился своего – Роберт покинул его, и ни от кого не секрет, что так просто он не забудет обиды. Поэтому-то Карл так и стремится заручиться поддержкой сильных союзников и постоянно посылает улаживать дела с Робертом свою разумную королеву. А еще Карл очень надеется на поддержку Ренье Длинной Шеи, который, в свою очередь, нуждается в Карле, особенно с тех пор, как в Германии возвысился Генрих Птицелов и уже, словно по германской традиции, предъявляет свои права на Лотарингию.
Рассказывая все это, Эврар оживал, будто вновь чувствовал себя в центре интриг, будоражащих европейские дворы. А потом неожиданно сникал, уходил, не сказав ни слова. И вновь его волновали только его соколы и собаки.
Теперь, в непогоду, старые раны все чаще беспокоили старого воина, и Эмма готовила для мелита специальные бальзамы. Они очень сблизились, эти двое, столь значительные ранее люди, отрешенные от всего мира покрытыми снегом бесконечными лесами Арденн. И опять Эврар рассказывал Эмме о мире. О распрях между Вермандуа и графом Фландрским, о пришедшей из Византии моде сильно натираться благовониями, о росте влияния монастыря Клюни и о распространении его реформы на все христианские церкви Европы. Порой он упоминал и Нормандию, но ни разу не произнес имени Ролло. Эмма была даже благодарна ему за это, хотя отмечала, что мелит глядит на нее испытующе, словно ожидая сигнала с ее стороны. Но она молчала. Ей было известно, что Ролло счастлив с Гизеллой, и об остальном она не желала знать. Зачем вонзать нож в зарубцевавшуюся рану?
Однажды Эврар поведал ей о Ги. Это было в сырой зимний вечер, когда снег то таял, то валил вновь. А в комнате Эммы было тепло, сухо потрескивали дрова в очаге, пахло сосной. Мумма, уставшая за день и ничего не понимавшая в разговоре господ, шедшем на западнофранкском наречии, уснула сном праведницы на шкуре в изножии ложа. Герлок же, маленькая полуночница, все еще играла с деревянной разрисованной куклой. Эмма ткала. Ткань была из некрашеной, но лучшей мягкой шерсти с вотканными прядями шерсти черных коз, что давало красиво расположенный узор. Эврар, потягивая медвяный напиток из чаши, стоял, облокотясь о раму станка, следил, как ловко снует челнок в руках Эммы.
Когда он заговорил о Ги Анжуйском, руки ее замерли. Сидела с прямой спиной, не сводя глаз с мелита. Эврар после сытного ужина был настроен благодушно и с охотой поведал женщине о бывшем женихе. Оказалось, что Ги после паломничества к могиле святого Петра в Риме стал очень популярен, его авторитет в Суассоне вырос – и как прекрасного священнослужителя, последователя Клюнийской реформы, и как франка, имевшего честь беседовать с самим папой, и как воина, сражавшегося с норманнами. Когда же умер престарелый епископ Суассонский, все единодушно избрали главой епархии молодого анжуйца.
– О, я вижу, как заблестели твои глаза, рыжая, – скривил рот в усмешке Эврар. – Небось еще не забыла дурачка, что был так влюблен в тебя, что клялся посвятить тебе жизнь.
На губах Эммы мелькнула грустная улыбка.
– Нет, Эврар. Мне просто приятно, что у Ги все хорошо. Его любовь ко мне не принесла ему ничего, кроме бед и разочарований. И мне отрадно, что теперь у него все в порядке.
Челнок в ее руках снова пришел в движение. Эврар заметил, как огрубели и обветрились от работы ее руки. Такие красивые изящные руки с тонкими длинными пальцами и узкими запястьями. И Эврар вдруг неожиданно ощутил боль за нее.
– Сколько мужчин желало тебя, Эмма, добивалось, сходило с ума. И вот теперь ты одна, затеряна в этой глуши, и никому до тебя нет дела.
Она ничего не ответила. Заправила новую нить, но Эврар увидел, как она совершила ошибку. И тогда он с неожиданной яростью сказал, что дела-то у епископа Ги не так уж и хороши. Он по просьбе графа Герберта Вермандуа рукоположил в сан его сына Гуго, десятилетнего ребенка. За это все франкское духовенство восстало против него, и ему пришлось уплатить огромный штраф, чтобы удержать за собой Суассонскую епархию.
Эмма никак не отреагировала на его слова. Она уже не была той впечатлительной девочкой, любое волнение которой можно было увидеть так же ясно, как блики солнца на воде. А может, судьба Ги ее и в самом деле не так и тревожила.
Эврар вдруг хохотнул.
– Ха! Как вспомню, как ты водила этого дурачка по лесу, как теленка. Ну а я, как гончий пес, следил за вами и даже подумывал убить Ги.
Теперь она глядела на него вопросительно. И тогда он поведал ей, что уже тогда по приказу Длинной Шеи охотился за ней как за невестой для своего герцога и должен был не допустить ее брак с кем-либо другим.
– И ты убил бы его? – невольно охнула Эмма.
Эврар залпом осушил свою чашу. Буркнул:
– Но не убил же!
Эмма молчала. Она знала об Эвраре много плохого и много хорошего. Но ей ли, стольким обязанной Меченому, осуждать его?
Эврар вдруг помрачнел.
– Знаешь, Птичка, а я рад, что на мне нет убийства Ги. Ибо Ренье Длинная Шея не стоит того, чтобы я взял на себя и этот грех.
Эмма была поражена тем гневом, который зазвучал в голосе мелита. Особенно по отношению к герцогу, преданным человеком которого он был столько лет.
А Эврар больше ничего не добавил. Глядел на Герлок. Она, видимо, устав от игры, собиралась лечь спать. Деловито села на горшок, ничуть не смущаясь присутствия Эврара. Потом вскарабкалась на кровать. Сидела, натягивая на себя тяжелую медвежью шкуру. Теперь Эмма собирала ее волосы в пучок на затылке, и у малышки с этим хохолком был столь забавный вид, что Эврар невольно умилился. Подмигнул девочке, и она старалась ответить ему тем же, но у нее не очень получалось, и она просто крепко зажмуривала оба глаза.
– Знаешь, рыжая, а я ведь рассказал о ней Длинной Шее, – неожиданно сказал Эврар.
Эмма лишь пожала плечами.
– Могу поклясться, что он никак не отреагировал на это.
Эврар понуро кивнул.
– Так оно и есть. Увы, Длинная Шея никогда не умел ценить того, что имел. – И опять в его голосе проскользнуло явное осуждение, даже враждебность.
Она вдруг отложила челнок.
– Вот что, Меченый. Думаю, тебе давно надо обо всем мне рассказать.
Он сразу понял, что она имеет в виду. Помрачнел, даже словно взъерошился.
– Во имя всех богов – с какой это стати я должен тебе исповедоваться?
– Не исповедоваться, Эврар. Просто поговорить по душам. Ты ведь что-то таишь в себе, как болезнь. Открой же мне свою боль, и тебе станет легче. Я ведь твой друг, Эврар. И что ни говори, у тебя нет никого ближе, чем мы с Герлок.
Эврар поглядел на нее как-то странно. Отошел к огню, подтолкнув концом сапога грозившее выпасть полено. Потом гневно выругался:
– Да уж – разрази меня гром! У меня и в самом деле больше никого нет.
Он повернулся, и Эмма увидела, как нервно подергивается его лицо. И он поведал ей. Сначала о венграх, об этой дикой орде, прибывшей с Востока, которая сеяла смерть и разорение не хуже северных норманнов.
– Ренье стало известно, что они вторглись в Лотарингию и готовятся захватить монастырь святого Гала. А в нем хранятся мощи великого святого, да и немало ценных сокровищ, приумножавших славу сей обители. Так что монастырь следовало уберечь, и Ренье послал меня, как своего лучшего полководца, охранять его. Но то ли я уже стал стар, то ли венгры были мне не под силу, но монастырь мне не удалось оградить. Как все произошло, не знаю. Я был ранен почти в начале штурма, потерял сознание, а когда очнулся, то мои люди уже несли меня прочь на носилках, а вдали дымились кровли святого Гала. Несколько месяцев потом я приходил в себя в какой-то убогой обители. Там же я узнал, что монастырь был отбит обратно, и не кем иным, как тем самым Генрихом Птицеловом, которого Ренье считает сейчас своим основным соперником. А с землями святого Гала он утерял и добрый кусок владений, ставших отныне собственностью германца.
Я еще тогда подумал, что победа Генриха нанесет немалый урон славе самого Ренье, и понимал, что хозяин будет зол на меня. Но я хотел верить, что мои былые заслуги смягчат гнев моего герцога, и готов был сделать все, чтобы исправить свою ошибку, даже обдумал, как можно отбить назад святого Гала. И едва я окреп, как сел на коня и поехал к Ренье.
И как же он принял меня? Он унижал и оскорблял меня. Для него я был Иудой, трусом, старым никчемным псом. Он обрушил на меня целый поток ругательств при хохочущей толпе придворных, а затем выгнал прочь. И мало этого. Я был лишен всех должностей, всех своих владений и земель. Стал изгоем и не знал, куда ехать. Ведь я посвятил Ренье всю свою жизнь и не ведал, что мне теперь делать. Меня выгнали, как гонят со двора отслужившего свое пса. И вот на старости я…
Хриплый голос Эврара дрогнул, и он какое-то время молчал, словно справляясь с болью. И Эмма могла представить, в какой растерянности он был тогда, что ему пришлось пережить.
А старый мелит вновь набрал в грудь воздуха и продолжил:
– Несколько дней я шатался бог весть где, напивался, как паромщик, в самых грязных харчевнях. Я пропил все, что у меня осталось, – золотую цепь и шпоры, плащ, кольчугу реймской стали. Я совсем опустился. Но однажды, когда какие-то забулдыги хотели украсть моего коня, что-то заставило меня очнуться. Я убил двоих из них, а третий ползал у меня в ногах и называл господином. И тогда я вспомнил, что я еще господин. Лишив меня всего, Длинная Шея забыл о маленьком имении в Арденнах с рудником. И тогда я поехал сюда. И здесь была ты.
Он замолчал, глядя на нее, а когда заговорил, она словно с удивлением уловила непривычную мягкость в его интонации:
– И я благодарен судьбе, что свела нас с тобой, Птичка. И да хранят тебя светлые силы за твою доброту к старому псу, за твое участие. За то, что у меня осталась хоть ты.
Он вдруг совсем поник и не заметил, как Эмма подошла к нему и, когда он склонил свою седую голову, ласково приголубила. И от этого сочувствия непримиримый солдат совсем обмяк и несколько минут позволил себе стоять, склонив голову на это гостеприимное хрупкое плечо. Потом резко встрепенулся, отошел.
– Бог с тобой, девочка! Так ты превратишь меня в тряпку. И я того и гляди разрыдаюсь. Фу-ты, позор какой!
Эмма осталась стоять, глядя на языки огня.
– Я понимаю тебя, Меченый. Возможно, как никто. Ведь, как и ты, я была верна лишь одному человеку, как и тебя, меня изгнали. И я осталась одна.
Эврар как-то странно поглядел на нее.
– А хочешь, рыжая, я расскажу тебе о Роллоне Нормандском?
Она вздрогнула. Но взяла себя в руки.
– Нет! – Она сказала это твердо и непримиримо. – И никогда, Эврар, слышишь – никогда, не смей больше произносить при мне этого имени.
Какое-то время оба молчали. Он – удивленно и растерянно, она – решительно и зло. Потом Эмма улыбнулась.
– Когда-то один монах предрек мне, что однажды я найду себе пристанище. И это пристанище я нашла благодаря тебе, Меченый. Я обрела в Арденнах дом, я стала сильной. Пожалуй, нигде и никогда я не была столь независимой, как в этих лесах. Мне есть чем гордиться, Эврар, есть в чем черпать силы для жизни. И меня это устраивает. Я всем довольна. А прошлое… Оно уже забыто.
– А будущее? – спросил Меченый. – Ты сейчас говоришь, как старуха. А ведь ты молода и прекрасна. Когда-нибудь ты снова захочешь жизни, перемен, любви. Зачем же ты жаждешь одиночества?
Эмма вздохнула и стала снимать ткань с кросен.
– После того, что я претерпела с Видегундом, – ее передернуло, – у меня совсем пропала потребность в мужчинах. Да и ранее – насилие норманнов, возня с больным Атли, жестокая ревность Ролло, старческие объятия Ренье, издевательства Леонтия… Поверь, Меченый, мне есть от чего прийти к мысли, что спокойствие – очень ценная вещь.
Эврар поглядел на нее с легкой насмешкой. Глазами не старика, не друга, не «отца», а мужчины. О чем толкует эта рыженькая? Стройна, как молодое деревце, грудь так и выпирает под складками шерстяной туники, шея – как лилейный стебель, лицо – да, уж недаром этот придурок Видегунд все грезил ею как Мадонной. Да и одета чисто, как женщина, желающая нравиться, – пояс из чеканных блях на осиной талии, как у нерожавшей девушки, темно-красные волосы заплетены в несколько косичек, уложенных вокруг головы. Нет, он не верил ее словам. Покой? Нет, пусть она и обожжена жизнью, но покой не для нее. Она рождена сильной, жизнелюбивой. И она еще оживет.
Увидев, как Эмма складывает ткань и выразительно поглядывает на него, он понял, что пора уходить. В его башне было холодно и темно, он долго возился, разводя огонь. Но и позже не лег, а глядел, как пробегают язычки пламени по толстым поленьям. Опять вспомнил, как хороша Эмма, сколько в ней достоинства, мудрости, благородства. Эх, какую герцогиню потерял Ренье в ее лице! И Эврар в который раз мысленно обозвал обожаемого герцога глупцом. Но, с другой стороны, хорошо, что Эмма не досталась старому неблагодарному гордецу. А вот Роллон… Эх, жаль. Лучше всего ей было бы вновь вернуться в Нормандию. Особенно теперь, когда Роллон опять остался один и, как слышал Эврар, повсюду разыскивает свою Птичку. Но, видимо, она сама не желает простить его. Что ж, Эврар был уверен, гордость – порой очень вредная вещь. Видишь ли – даже выслушать его не пожелала!
И еще в одном был уверен Эврар. Что пожелавший забыть о жене и дочери Ренье никогда больше не вернет Звезде Арденнского леса достойного ее положения герцогини.
Но Эврар ошибался.

Глава 9

На Рождество 914 года Ренье прибыл в свой город Намюр.
Он располагался на слиянии двух рек и в то время считался большим городом с почти шеститысячным населением. Домики с черепичными крышами жались между рекой и высокой скалой, на которой когда-то возвышалась цитадель времен владычества Рима. Позже она разрушилась, и Ренье велел использовать ее камень для постройки новых укреплений. И теперь, поднимаясь на реявшую над округой скалу по петляющей по склону дороге, он вскинул голову, глядел на эти мощные, сложенные из камней разной величины стены – толстые, круглые с узкими, удобными для стрельбы из лука бойницами и шатровыми кровлями из темной черепицы.
Несмотря на некоторую грубость постройки крепость производила величественное впечатление. И когда заскрипел подъемный мост и Ренье въехал во главе своей свиты под мощную арку – настроение у него было преотличное. Был Сочельник. Пахло вкусной стряпней, через двор перевесили гирлянды из пихты и остролиста, спешили одетые в кольчуги стражники, кланялись.
В полночь Ренье отстоял в замковой капелле службу, отведал праздничных угощений и был даже весел, много пил. Боли в сердце, которые ранее так донимали его, прекратились, а если в конце пира он и ощутил, как вдруг словно стальной обруч сдавил виски, то приписал это усталости и чрезмерному пристрастию к славному рейнскому вину, до которого был столь охоч, что, даже когда покидал застолье, не удержался, чтобы не допить содержимого большого чеканного кубка.
Удар случился с ним во сне. Проснувшись, Ренье не сразу понял, отчего он настолько слаб и неповоротлив, лишь удивленно поглядел на ставшую неожиданно влажной подушку. Ударил молоточком по подвешенному рядом диску, вызывая слугу. Ударил левой рукой и сам удивился, зачем навязал себе подобное неудобство. Еле дотянулся до висевшего с правой стороны диска.
Однако мальчик-паж, что принес ему подогретую воду для умывания, застыл на пороге и задрожал так, что невольно расплескал жидкость на пушистый ворс устилавшего пол восточного ковра.
– Что это ты вытворяешь, щенок! – возмутился герцог, но тут же испугался сам, чувствуя, что еле ворочает языком, а голос свой, исковерканный и невнятный, слышал словно со стороны.
Паж же вдруг кинулся прочь, принялся громко кричать, скликая приближенных Ренье.
Они все столпились в покое, взволнованно глядя на своего сеньора. Ренье теперь был по-настоящему напуган. Вся его правая сторона отказывалась повиноваться, рука, лежавшая поверх мехового одеяла, слабо дергалась, лицо, начиная с оголенного темени и до подбородка, словно сползло в сторону и было неподвижно, вся правая сторона тела – парализована. И глядя в растерянные лица придворных, он вдруг ощутил такой ужас, какого не испытывал никогда в жизни.
– Но ведь я не испытываю боли! – провыл он, с трудом выговаривая слова, и точно сглазил себя. Боль очнулась в левой, живой стороне, в области сердца и захлестнула, обожгла. Он стонал и выл, и ему казалось, что сердце истекает кровью. Он задыхался, хрипел, лицо его посинело, и все присутствующие в покое кинулись кто куда, причитая, что Длинная Шея отходит в лучший мир.
Но Ренье не умер. Нашли лекаря. Тот велел повыше поднять подушки, почти усадить Ренье. Дышать стало не так больно, но вся правая сторона оставалась неподвижной. Намюрский лекарь оказался неглуп, сразу определил, что с герцогом случился удар и последовавший за ним сердечный приступ. Заготовил успокоительное питье из целого букета трав, велел сеньора не тревожить, но, не желая брать на себя всю ответственность, вызвал лекарей из Льежа.
Вместе с лекарями приехал и епископ Стефан, но Ренье требовал лишь своего канцлера Ратбода. Сам он был уверен, что умрет, постоянно причащался и исповедовался. Его обуял страх перед адовым пламенем, и он каялся непрестанно. Вспомнил о всех своих преступлениях, интригах, предательствах, вспомнил, что повинен в гибели молодого короля Цвентибольда, что желал смерти своей жене Альбраде, что был ей плохим супругом и, по сути, оставил ее на произвол судьбы. А ведь она когда-то выкупила его из норманнского плена. Вспомнил он и о своей нынешней жене Эмме из рода Робертинов, он не знал, где она, но требовал, чтобы ее нашли и вернули ей подобающее по рангу положение.
Придворные удивлялись, они понятия не имели о второй жене герцога, а когда он вдруг стал говорить, что у него есть еще и малолетняя дочь, которую он непременно хотел видеть, вообще растерялись. Где их искать? Сам Ренье не говорил ничего определенного. Мысли его путались, он то требовал послать за сыном, то вдруг вспоминал свою первую и единственную сердечную привязанность, некую Герсенду, которую совратил еще в юности и бросил. Теперь он вдруг затосковал о ней и пожаловал обители в городе Стене, где покоился ее прах, целую земельную пустошь с лесом и несколькими модиями пахотной земли. Вообще Ренье стал вдруг неимоверно щедр и, вызвав писца, диктовал ему длинные списки пожалований обителям, требуя, чтобы везде в Лотарингии молились за него.
Когда в Намюр прибыл канцлер Ратбод и проглядел эти списки, он понял, что Ренье приготовился отбыть в мир иной, и на лице его появилось мрачное, недовольное выражение. Ратбод, епископ Трирский, не испытывал сочувствия к Длинной Шее, но он был сторонником союза с франками и понимал, что если Ренье сейчас умрет и к власти придет его сын Гизельберт, то это повлечет переход Лотарингии на сторону германцев. И тогда ему, Ратбоду, придется туго. Поэтому он привез в Намюр всех известных лекарей и, пригрозив им, велел сотворить чудо и спасти герцога. Ренье должен был жить либо до того, как перед смертью завещает все свои владения Карлу Простоватому в обход прав Гизельберта, либо – и этот вариант больше устраивал канцлера – оставит своим наследником кого-то, кто достаточно влиятелен и силен, чтобы стать герцогом, но при этом остаться верным вассальному договору Ренье с Каролингом.
И у Ратбода даже была кандидатура на этот пост – Рикуин Верденский, глава арденнского рода, человек могущественный, пользующийся уважением в среде лотарингской знати и вполне заслуживающий принять из рук Ренье герцогскую корону.
И Ратбод развил лихорадочную деятельность. Пока знаменитые доктора колдовали над полуживым Ренье, пускали ему кровь, пичкали травяными настоями, а все церкви герцогства денно и нощно молились за жизнь герцога, канцлер рассылал повсюду гонцов, вел переговоры, запугивал, задабривал, одаривал. И он молил о чуде, молил, чтобы Длинная Шея выжил или продержался до тех пор, пока не будет решен вопрос с управлением герцогства. И, видимо, молитвы достойного прелата были услышаны, ибо уже в конце февраля стало ясно, что кризис у Ренье миновал.
Весна настала ранняя, и хотя постоянно шли дожди, Ренье полюбил сидеть в кресле на открытой галерее замка, смотреть, как медленно текут воды серой ленты Мааса.
– Вы еще поборетесь, мессир, – убеждал его Ратбод, хотя, глядя на укутанные в меха мощи, прикидывал в уме, сколько еще протянет эта живая развалина.
За два месяца болезни Ренье заметно изменился, стал похож на глубокого старца, абсолютно облысевшего, с выпавшими зубами и запавшим ртом. И хотя сердце его начало работать без перебоев и он даже пытался шевелить онемевшей рукой, но лицо его по-прежнему оставалось перекошенным, говорил он невнятно, и с неподвижно опущенного уголка рта то и дело стекала слюна, которую бережно вытирал приставленный по уходу за Ренье домашний раб.
И тем не менее Ратбод твердил:
– Вам нужен покой, хороший уход и легкая, сытная пища. И вы оправитесь. Ваша рука уже действует, скоро оживет и нога. Вы начнете двигаться. И жизнь вернется к вам: ваш гороскоп говорит, что в ближайшее время вам ничто не угрожает, а значит, с божьей помощью вы пойдете на поправку.
От этих разговоров Ренье приходил в прекрасное расположение духа. Ратбод в расшитой жемчугом сутане и опушенной куничьим мехом плоской шапочке сидел подле Ренье. Несмотря на мягкость мартовского солнца, пот градом катился с его лица, ткань сутаны натягивалась на распухшем, как опара, брюхе. Трудно было поверить, что в этом неповоротливом человеке таилось столько энергии, и тем не менее именно неуемная энергия действовала на Ренье благотворно, заставляла волноваться, интересоваться делами, чувствовать себя живым и нужным. Он с охотой ставил свою печать под протягиваемыми Ратбодом свитками документов, он даже полюбил это занятие, оно позволяло ему по-прежнему чувствовать себя значимым и великим. И он проглядывал свитки, вникал во все дела, просматривал счета.
Порой Ратбод заговаривал с ним о Гизельберте. Тот опять вызвал неудовольствие лотарингцев, проведя Рождество при дворе Генриха Птицелова. И те из соотечественников, которые признали власть франкского Карла – а их большинство, – тревожатся, к чему приведет явная симпатия сына Ренье к германскому двору.
Длинная Шея понимал, куда клонит Ратбод. Гизельберт – его единственный законный сын. Наследник. И если он откажется присягнуть Каролингу и решит пойти на союз с германцами – это может вызвать войну между Германией и Францией, что будет означать и раздел Лотарингии. А ведь он, Ренье, потратил целую жизнь, чтобы сохранить за собой и своими потомками эти земли.
– Гизельберт еще не прибыл?
Обычный вопрос герцога, заданный без интереса. Ренье и хотел, и не хотел видеть сына. Отцовских чувств к Гизельберту он не испытывал, но разум говорил: это единственный наследник.
Ратбод улыбался сладко, но в заплывших жиром глазках прятался недобрый огонек.
– Увы, мессир. Гизельберт – скверный юноша, недостойный такого отца, как вы. – Он говорил без обиняков. Знал, что Ренье это не заденет. – Мы уже неоднократно посылали за ним. Но он остается в своем городе Меце, куда созвал своих сторонников. Видимо, Гизельберт только и ждет известия о вашей кончине, когда сможет надеть на чело герцогский обруч Лотарингии.
Подвижная половина лица Ренье начинала скалиться.
– Пес. Волчонок. Прокляну!..
От ярости он пускал струйку слюны, от которой на его плече образовалось влажное пятно. Раб спешил ее промакнуть, но Ренье даже не замечал этого, погруженный в свои мысли.
Он никогда не любил сына, вернее, почти не знал. С детства мальчик рос у чужих людей, и Ренье не интересовался ребенком. Пока тот не стал достаточно взрослым, чтобы начать открыто выражать неповиновение родителю. Мать его, тихая герцогиня Альбрада, уже умерла, и дерзкий мальчишка словно стремился напомнить Ренье, что он хоть перед кем-то в этом мире имеет обязанности. И как ни странно, поначалу это даже импонировало Ренье. В Гизельберте были сила, дерзость, упорство. Но Гизельберт словно поставил своей целью приносить неприятности отцу. Раньше Ренье не раз говаривал, что лишит сына наследства, что никогда не отдаст ему короны с таким трудом добытого герцогства. И был искренен как в этом желании, так и в неприязни к сыну. Но все же сейчас он отчаянно хотел, чтобы именно он, продолжатель его рода, остался его наследником. И именно об этом он тоскливо говорил канцлеру. Знать, что Лотарингия останется его потомству, для Ренье было неимоверно важно.
– Король Карл скорее поддержит другую кандидатуру, – осторожно замечал Ратбод. – Кандидатуру Рикуина Верденского – умного и осторожного политика и преданного Франции человека. Да и многие из лотарингской знати готовы присягнуть ему.
Ренье понимал, что это был бы наилучший выход, но мрачнел.
– Рикуин из Арденнского рода ни на йоту не связан со мной. А я желал бы передать власть своему потомку.
Ратбод по-прежнему сидел, развалясь в кресле подле герцога, и как бы лениво, но на самом деле очень зорко следил за выражением глаз герцога.
– Если дело только в этом, то Рикуин из Вердена вам вполне может подойти.
Ренье чуть приподнимал правую, вновь начавшую жить руку, что было свидетельством его неимоверного волнения.
Тогда канцлер, сладко улыбаясь, пояснял:
– У Рикуина есть сын – шестилетний Оттон. Если обручить его с вашей дочерью от второго брака, то Рикуин до их совершеннолетия может быть регентом. Но уж ваш внук от этого союза будет законным правителем и даст Лотарингии продление вашего рода.
Ренье не удивило, откуда Ратбод Трирский знает, что у него есть дочь. Канцлер всегда знал все. Да разве недавно он сам не настаивал на возвращении Эммы с дочерью? То, что у него есть еще и дочь, вдруг стало неимоверно важным для Ренье, и он даже стал сожалеть, что столь долго скрывал этот факт от подданных. Воистину – выживет он или умрет, – но ему следует исправить эту ошибку. О его жене никто уже не упоминает как о бывшей наложнице Роллона. Даже сам Карл, узнав, что с ее помощью в Лотарингии может править Рикуин, а не Гизельберт, поспешит признать ее. Ах, если бы ранее… Но сейчас, когда Ренье столь слаб и наполовину труп, он уже не помышлял, как ранее, о короне. А вот дочь…
Ренье вспомнил, как его палатин Эврар Меченый поведал, что Эмма родила ему дочь. Тогда его это не взволновало, хотя он почувствовал, что не такой уж и старик, раз произвел новое потомство. А Эврар глядел на него так, словно только и ждал приказа привезти рыжую Эмму и ее дочь. Дочь… Если бы у этой девки был сын, тогда бы он подумал. Дочь же тогда его не устраивала. Зато теперь, кажется, это был наилучший способ поквитаться за все с непокорным Гизельбертом.
– Адель, – вдруг произнес он, скривив рот и вновь пуская слюну. – Мне сказали, что Эмма дала ей имя Адель.
Он сам удивился, что вспомнил это. Но вот куда он велел услать жену и дочь, решительно не мог припомнить.
– Надо спросить об этом Эврара, – задумчиво пробормотал он.
Ратбод нахмурился. Нет, решительно этот полупарализованный старик совсем не похож на того Ренье с жизненной волей и быстрой памятью, которого он знал.
– Мессир, вы забываете, что палатина Эврара давно нет в вашем окружении.
Ренье кивнул. Да, именно так. Но вспомнил об этом как о чем-то незначительном. И тем не менее Ратбод стал настаивать, чтобы Ренье припомнил, где может быть Меченый. Тщетно. Ренье, столь прекрасно знавший свои земли и каждого, кто владел ими, решительно не мог пояснить, куда мог деваться его мелит. Разве что… Ратбод весь так и напрягся от напряжения. Разве что у него оставался небольшой рудник где-то в Арденнском лесу.
Ратбод уныло поглядел вдаль. Намюр называли «воротами в Арденны». Он располагался как раз на границе, где низменности Северной Лотарингии переходят к отрогам Арденнского плоскогорья. Арденнский лес! Он тянется едва ли не от Парижа и Суассона до берегов Рейна. Самый большой лес Европы. И найти в нем изгнанного солдата Эврара, единственного, кто мог сообщить о местопребывании дочери Ренье, было фактически невозможно. Ратбод на какой-то миг подумал о побочных детях герцога. Их было довольно много, но не от благородных женщин.
Ренье никогда не интересовался своими бастардами, да и рядом с законнорожденным Гизельбертом они не представляли особой ценности. Как и рядом с дочерью от законного брака с племянницей Каролинга. Карл Простоватый теперь, безусловно, поддержал бы ее права, особенно когда маленькой Адели мог противостоять лишь мятежный Гизельберт.
Хотя Гизельберт – хитрый плут, он может окрутить и Карла, поклявшись в своей верности, как уже сделал это, чтобы получить грамоту на владение Мецем. Для этого не побрезговал залезть в постель чувствительного к красивым мальчикам Карла. И тот, вопреки воле Ренье, отдал ему город. И был столь очарован Гизельбертом, что даже когда узнал, что тот ездил на коронацию Генриха Птицелова, не желал в это верить. Но факт есть факт. Гизельберт тонко и умело сумел заручиться поддержкой двух королей – саксонского Генриха и Карла Каролинга.
Возможно, в этом был свой расчет, но для Ратбода, столь долго поддерживающего Ренье против его сына, приход Гизельберта к власти мог означать одно – крах, лишение всего, даже жизни. Поэтому он решил во что бы то ни стало разыскать вторую жену Ренье с дочерью, заручиться поддержкой графа Верденского и добиться официального назначения дочери Ренье наследницей.
И Ратбод не медлил. Пока Ренье отходил после постигшего его удара, он разослал людей по всем землям Лотарингии, по всем городам, аббатствам с целью найти следы исчезнувшей герцогини. Послал людей и во Францию ко дворам Карла и Роберта Парижского, предварительно договорившись об их официальном признании Эммы как франкской принцессы и родственницы сиих вельможных особ. Ее кругом искали, и стоило бы ей только появиться… Но ее не было.
Ратбод даже засылал людей в Нормандию. Вести оттуда удивили его. Оказывается, не только в Лотарингии хотели найти пропавшую дочь Эда. Герцог Нормандский Роллон также разыскивал ее. Рикуин поинтересовался причинами этого. Ведь Роллон долгое время спокойно уживался со своей христианской женой, принцессой Гизеллой. Но на деле все оказалось не так уж и хорошо. Да, Гизелла жила в роскоши и в почете в руанском дворце, однако Роллон был к ней безразличен. Она тихо существовала в закрытых покоях, проводя время в постах и молитвах.
Роллон почти не посещал ее, и лишь когда на торжественных приемах или молебнах присутствие герцогини было необходимо, она появлялась из тиши дворцовых покоев, робкая, стеснительная, несчастная от того, что оказывалась на виду у всех. Мужа она явно боялась, хотя никто не мог припомнить, чтобы он был груб или непочтителен с ней.
Пока не разразился скандал. Дело в том, что ее отец Карл то и дело посылал к Гизелле небольшие посольства. Внешне это выглядело совсем невинно, однако вскоре Роллон стал замечать, что «гости» его супруги шныряют повсюду, что-то выведывают, а потом надолго закрываются в покоях герцогини. Тогда он приставил к жене соглядатаев, и те выявили, что Гизелла, по сути, покровительствовала шпионам короля Карла. Их поймали с неопровержимыми доказательствами и тут же отправили в пыточную камеру, где те на дыбе признались, что следили за Роллоном, узнавали его планы, даже воровали чертежи строящихся на границе крепостей.
Участь этих двоих была предрешена. Их предали жестокой казни, причем Роллон заставил присутствовать при этом Гизеллу, после чего сослал ее в отдаленный монастырь. Карл Простоватый, поняв, что пойман с поличным, даже не решился вступиться за дочь, а единственный человек, который бы мог постоять за герцогиню, епископ Франкон, к тому времени уже умер. Новый же глава Руанской епархии, некий Гунхард, не имел в глазах правителя той силы, чтобы прислушаться к его мнению, и несчастная Гизелла осталась в монастыре.
Правда, ненадолго. Потрясение, которое она пережила, оказалось для слабой принцессы не по силам, и она умерла менее чем через полгода после ссылки. Роллон не тосковал о ней. К его услугам всегда было много красивых женщин Нормандии, и он поначалу развлекался с ними, пока вдруг не затосковал, не услал всех и не занялся поисками Птички из Байе. Наверняка его люди тоже разыскивают ее в Лотарингии, и чем скорее он, Ратбод, ее найдет, тем лучше. Ему бы не хотелось, чтобы Роллон перешел им дорогу. Ведь хоть он и крещен, но в душе-то еще слишком варвар, чтобы не побояться увезти у Ренье законную супругу. Ведь в конце концов она мать его наследника Гийома. И к тому же она что-то значит для Роллона, раз он не забыл ее за столько лет.
Итак, Ратбод, сговорившись с Рикуином Верденским, был занят поисками жены герцога, а заодно и управлением Лотарингией, ибо Ренье хотя и начал поправляться, но все еще нуждался в покое, да и лекари утверждали, что слабое сердце Ренье после пережитого удара вряд ли еще долго будет биться. И Ратбоду следовало поторопиться.
А Ренье в связи с болезнью стал необычайно религиозен. Он с охотой принимал отшельников, беседовал со священнослужителями Лотарингии, вникал в суть Клюнийской реформы, а главное, он отписывал церквам и монастырям огромные богатства, словно стремился исправиться за то пренебрежение к церкви и религии, какое проявлял, пока не почувствовал себя таким же смертным, как последний из его колонов, которому рано или поздно придется предстать перед лицом Творца.
Писцы еле успевали точить перья, пока он диктовал: золотую фибулу с крупным рубином он жертвовал обители святого Августина в Намюре; собору в Трире – чашу, усыпанную аметистами и бирюзой; церкви святой Одилы в Страсбурге – золотой крест в фут длиной с алмазной россыпью. Немало было дарено и земельных владений, которые герцог отписывал монастырям, дабы их братии денно и нощно замаливали грехи герцога. Но особой милостью Ренье одарил собор святого Юлиана в Стене, где покоился прах так неожиданно всплывшей в его памяти первой любви. Герцог, узнав, что собор в плохом состоянии, требовал его немедленной реставрации и все твердил, что непременно отправится туда, едва почувствует силы.
Однако первую свою поездку он совершил в Мец к Гизельберту. Это произошло после того, как его навестил Рикуин Верденский с сыном. При виде этого малыша Ренье вдруг странно расчувствовался, стал сожалеть, что даже не может вспомнить Гизельберта в этом возрасте, а потом вдруг разозлился, велел всем выйти и долго сидел в одиночестве, в пустом темном покое.
На другой день он неожиданно велел собираться в Мец.
– Все пропало, Рикуин, – сокрушался канцлер. – Он затосковал по этому щенку. Стал щепетилен и чувствителен, как никогда в жизни. Боже всемогущий, что будет, если они встретятся!..
Но спокойный граф Верденский даже бровью не повел.
– Вы напрасно сокрушаетесь, ваше преосвященство. Наш герцог стал сентиментален и хочет в последний раз попытаться примириться с Гизельбертом. Однако в отличие от него Гизельберт отнюдь не изменился, и его неприязнь к отцу только усилилась. И, думаю, эта встреча Ренье с сыном послужит окончательным разрывом меж ними.
– Господи, на все воля твоя! – вскидывал очи горе канцлер.
Но граф Верденский оказался прав.
Несмотря на долгий путь и тяготы дороги, особенно ощутимые для Ренье, едва оправившегося от болезни, Гизельберт даже не пожелал выехать навстречу отцу. Более того, несмотря на то, что Ренье выслал вперед глашатая, его никто не ждал во дворце Меца, только епископ города Вигерик встретил Ренье у ворот и смущенно сказал, что Гизельберт вот уже вторую неделю придается увеселениям, а сейчас он с приближенными отправился в старые термы, взяв с собой женщин, шутов, музыкантов…
– Ваша светлость, – смущенно теребил четки Вигерик, – не лучше ли вам отправиться в мою резиденцию, где вас ожидает достойный прием и прекрасный уход?
Ренье помрачнел. Откинув расшитый полог паланкина, глядел на лежащий на стыке двух рек город, на его старые каменные башни, древние монастыри, в которых покоился прах королей и королев Каролингской династии. Раньше этот город был одной из жемчужин в его герцогской короне, пока Гизельберт не совсем достойным способом добился грамоты на него у Простоватого. Ренье, истинный правитель края, мог бы помешать этому, но не стал, рассчитывая, что подобное снисхождение расположит сына к отцу и Каролингам и отвернет от германцев.
Тщетно. Для Гизельберта не существовало никаких принципов и сомнений. Он не служил никому, не почитал никого и шел на любой шаг, проступок, унижение или преступление, чтобы добиться своей цели.
И Ренье вдруг понял, что он приехал зря – он, слабый, еще не совсем оправившийся от паралича старик, рассчитывавший хоть перед смертью примириться с сыном. Однако путь был проделан, и герцог решил наступить на собственное достоинство и все же встретиться с Гизельбертом.
Он попытался улыбнуться епископу одной половиной рта – другая, неподвижная, карикатурно была опущена вниз, словно слепок трагической маски.
– Благодарю, преподобный отче, – искаженным выговором ответил он. – Но я желал бы немедленно видеть сына.
Вигерик лишь вздохнул.
– Тогда да пребудет с вами небо, мессир. Ибо вам не понравится то, что вы увидите.
– Аминь, – скривил рот Ренье и велел рабам нести паланкин к массивному строению дворца.

* * *

Старые римские бани в Меце, несмотря на реставрацию, а может, и благодаря ей, представляли неприглядное зрелище. Еще Карл Великий, бывший страстным пловцом и любителем купания, приказал перестроить их, но его ярые строители-христиане заодно с переделкой велели покрыть штукатуркой прекрасные мозаичные панно на сводах, изображавшие непристойные картины сплетенных нагих тел. Со временем от сырости и небрежения на штукатурке появились грязные разводы, она облупилась, стала отпадать, и прежняя роспись проступила, но загрязненная и исковерканная, что придавало переходам терм изношенный и неряшливый вид.
И хотя отопительная система – гипокауст, проведенная еще в древности, все еще работала, что позволяло подогревать воду в главном бассейне, но вентиляционные выходы были устроены плохо, отчего воздух здесь всегда был влажный, сырой, пропитанный кислой вонью расположенной недалеко кухни и не далее расположенного отхожего места. Поэтому даже позолота на капителях колонн, поддерживающих круглый купол над бассейном, была еле различима от влаги и постоянной копоти высоких светильников. И в этом пламени можно было видеть около двух дюжин обнаженных тел – мужских и женских, которые плескались в воде, тут же, не стесняясь друг друга, предавались плотским ласкам, толкались, брызгались, шумели, пили вино и хохотали над выходками резвящихся здесь же шутов.
Принц Гизельберт, абсолютно нагой, сидел на каменных сходнях и весело наблюдал за окружающим. Он был невысок ростом, но пропорционально сложен и для своего возраста довольно хорошо развит физически. Лицом он был похож на отца – тот же тонкий орлиный нос, резко очерченные скулы, узкое костистое лицо. Однако в отличие от Ренье Гизельберт был поразительно привлекателен, и его просто магическое обаяние не поддавалось описанию. Волосы его, длинные, черные, сейчас были отброшены со лба и спадали мокрой массой на плечи. Брови тоже были темные, прямые, как стрелы, а цвет глаз трудно было определить, ибо у Гизельберта он постоянно менялся. К тому же он имел привычку никогда не глядеть собеседнику в глаза, пряча взор за длинными ресницами.
Вот и сейчас, хотя внимание Гизельберта явно было отвлечено молодой черноволосой женщиной, не решающейся войти в воду и скромно сидевшей подле извергающего в бассейн воду каменного дракона, он успевал и ответить на приставания двух разбитных девиц, и переброситься шуткой с плескавшимися в воде сотоварищами, и смеяться над выходками кривляющихся шутов. И при этом он еще изящно подпиливал пилочкой ногти. Но даже в его расслабленной позе чувствовалась энергия сжатой пружины, и, казалось, он в любой миг мог вскочить, вытворить что-нибудь резкое, удивить, рассмешить или напугать.
К нему мелкими шажками приблизился грек Леонтий. В руках его был поднос с кувшином и бокалами. Края мокрой хламиды прилипали к босым щиколоткам.
– Не угодно ли вашей милости отведать вина?
Резкий взмах руки – и поднос был выбит из рук Леонтия. Но голос Гизельберта, когда он ответил, звучал почти ласково.
– Не приставай, Лео. Не видишь, я занят. Позже ты мне еще успеешь прислужить.
В следующий миг он резко прыгнул в воду, вмиг переплыл бассейн и, схватив сидевшую у каменного дракона женщину за ногу, рывком стащил в воду. Она была напугана, даже стала вырываться, но затем, все еще дрожащая и напряженная, замерла в объятиях принца. Легкая белая туника, которую до этого она стеснялась снять, вмиг была сорвана и поплыла по воде, и, хотя она пыталась укрыться за Гизельбертом от веселых похотливых взглядов следивших за ними мужчин, но когда Гизельберт стал целовать ее под струей стекавшей из каменной пасти воды, постепенно расслабилась, обняла его тонкими руками.
Леонтий криво усмехнулся. Всегда одно и то же. Женщины таяли как воск в объятиях Гизельберта, теряли от него голову, волочились за ним, даже когда он их бросал. Обычно принц редко прибегал к услугам продажных девок, ему нравилось самому выбирать дичь, ставить силки, завлекать. И чтоб непременно женщина была из хорошего рода, чтобы ее падение становилось известно, словно его слава совратителя доставляла ему удовольствие. И самое главное, именно это привлекало к нему женщин. Ибо Гизельберт, как ни пугали им женщин, умудрялся к каждой найти подход, всякий раз доказывая, что именно ее, свою новую избранницу, он искал так долго, именно она может направить его на путь истинный. И очередная глупышка – будь то совсем юная девица, солидная матрона или даже строгая монахиня – неизменно поддавалась, уступала обаянию юного развратника, а в итоге пополняла его гарем, пока не прискучивала ему, и он не усылал ее восвояси. Но даже после этого ни одна не могла выйти из-под власти его чар, и не раз, особенно во время борьбы Гизельберта с отцом, они служили ему шпионками и осведомительницами, старались помочь, чем могли.
Леонтию это казалось словно колдовством. Он не был женщиной, мог трезво оценить поведение Гизельберта, но и сам еще не забыл, как, прибыв к принцу, дабы избежать кары за насилие над новой герцогиней, он вмиг оказался в плену его обаяния, он, опытный муж и интриган, попался на удочку этого расчетливого красавчика. Тогда Гизельберт вел себя с ним как наивный ребенок, приблизил к себе, возвеличил, прислушивался к его речам и советам. Когда же он выжал из него все, что мог, то, по сути, превратил в своего прислужника.
Увы, Леонтию, когда он подавал Гизельберту плащ или придерживал стремя, только и оставалось, что вспоминать о том высоком положении личного советника Ренье, которое он занимал когда-то. Ах, где его роскошные виллы, обширные угодья, толпы прислуги, что спешили поклониться ему, облобызать его башмак. Все это он потерял, когда в надежде на награду открывал один за другим секреты Длинной Шеи его сыну. Гизельберт был щедр лишь на обещания. Какими же доверительными и искренними были эти обещания, что даже такой ловкий интриган, как Леонтий, поверил в них. В итоге он получил лишь крохи.
И хотя Леонтий, как и ранее, пытался вкрасться в доверие принца, чтобы тем самым приобрести влияние на него, он так и не смог найти трещинку в скрытности этого очаровывавшего всех своей показной простотой мальчишки. А когда Леонтий осмелился мягко упрекнуть Гизельберта в недоверии, тот ответил, дружески похлопав грека по плечу, но не глядя в глаза:
– Кто предал однажды, может предать еще не один раз.
Да, у Гизельберта, несмотря на юность и кажущуюся беспечность, был трезвый взгляд на жизнь. И редкий дар уметь собирать вокруг себя нужных людей. Особенно он делал упор на молодежь, считая, что старая знать потеряет свое значение, когда Ренье отойдет от власти. А ведь теперь, когда Ренье, как известно, болен и долго не протянет, все к этому и идет. А в окружении Гизельберта всегда преданные люди, молодые феодалы или наследники самых знатных родов.
Леонтий услужливо улыбнулся прошедшему мимо Гильдуэну Льежскому – рослому жестокому воину, привлекательную внешность которого портило багровое родимое пятно в пол-лица. Самый близкий соратник принца. Лет на пять старше, охоч до устраиваемых Гизельбертом оргий, но холодный разумом и всегда дающий толковые советы. Или вон тот здоровяк, раскидывающий всех в бассейне, – наследник рода Матфридов, здоровяк по прозвищу Бивень. Борода до самых глаз словно компенсировала недостаток волос на голове. Он-то, конечно, туп как полено, но исполнителен и предан, к тому же за ним стоит целый род Матфридов, один из могущественнейших в Восточной Лотарингии. Были и другие – и все сколько-нибудь значительные сеньоры. Не то что он – грек, бывший раб, которого Гизельберт даже в роли писца не желал видеть, хотя бы уже потому, что никогда ничего не доверял пергаменту. Он теперь просто слуга… А ранее, при Ренье…
Леонтий неожиданно замер, не поверив глазам. В сводчатом проходе, опираясь на плечо раба, стоял сам Длинная Шея. Иссохшийся, как мощи, абсолютно лысый, окривевший, но это, несомненно, был он. Та же властная посадка головы на ставшей тощей длинной шее, гневный блеск очей. И Леонтий вдруг побоялся попадаться ему на глаза, юркнул в нишу за занавеской, где на скамье лежала груда сложенного белья.
Ренье брезгливо глядел по сторонам. В душном полумраке старых терм гремела и гудела варварская музыка надсадно дувших в рожки и бивших в литавры музыкантов. Визжали шуты, хихикали женщины, слышалась ругань. Желтое пламя светильников, расходясь бликами по воде, освещало картину буйной вакханалии. Там нагие красотки ластятся к разлегшемуся на скамье Гильдуэну, там Матфрид Бивень хлещет медвяный напиток прямо из кувшина, двое молодцов борются в воде, тут же на краю бассейна еще один спарился с пышнотелой блондинкой. А его сын бесстыдно ласкает под струей воды черноволосую красотку.
Ренье претили подобные оргии. И уголок его губ брезгливо опустился, когда он окидывал взглядом представшую перед ним картину. Но, видимо, во взгляде старого герцога была еще прежняя сила, и постепенно шум в зале замер, все повернулись в его сторону. Мокрая брюнетка испуганно затеребила Гизельберта, указала ему на отца. Юноша и бровью не повел, вновь стал ее целовать, игриво окунать в воду.
Первый опомнился рассудительный Гильдуэн. Завернувшись в простыню, вышел, свистнув женщинам, как собакам, велел следовать за собой. Следом стали выходить и остальные. Матфрид, сын преданного герцогу Ренье Матфрида, какое-то время медлил, оглядываясь на Гизельберта, но того, кроме его девицы, похоже, ничто не волновало. Наконец и Матфрид с шумом вылез из воды, прошел мимо Ренье, огромный, волосатый, как медведь.
Ренье жестом велел подвести себя к сыну. Передвигался он еще с трудом, каждое движение казалось карикатурным – резкое выбрасывание вперед левой ноги, подволакивание малоподвижной правой и жалкий, почти непристойный, поворот бедер, чтобы повторить шаг. Даже Гизельберт на какое-то время отвлекся от своей девицы, глядя на грозного отца с легким удивлением.
Ренье наконец обошел бассейн, пот градом стекал по его лицу, и он с видимым облегчением, при помощи поддерживавшего его раба, опустился на скамью. Неподвижная рука свесилась как плеть, но услужливый раб тут же бережно уложил ее поперек колен господина, спрятав уродливо-бессильную кисть в складках шелковой хламиды герцога.
Теперь, когда у калеки был почти достойный вид, он заговорил наконец с сыном, кривя рот и не совсем правильно выговаривая слова:
– Клянусь каждым гвоздем на распятии Иисуса, мне горько и стыдно было видеть то, как проводите время вы, мой сын и наследник, в то время как я столь болен и так нуждаюсь в вашей помощи и поддержке.
Гизельберт поглядел на отца, потом на воду, потом на застывшего как изваяние раба за спиной Ренье.
– Бог мой, если вы прибыли только затем, чтобы отчитывать меня или надеяться на мое сочувствие, то клянусь тем же гвоздем – вы зря утруждали себя.
И чтобы подчеркнуть свое пренебрежение к герцогу, он опять занялся своей взволнованной красавицей.
Но Ренье вдруг резко окликнул его.
– Отпусти сию девицу, сын. Нам необходимо поговорить.
– Вот уж не подумаю. Если разговор вам столь важен, то лучше ушлите вашего обалдуя-слугу.
– Он нем и неопасен нам. Сия же…
Он вдруг узнал ее. Альдегунда из Арденнского рода, родственница графа Рикуина Верденского. Его сын всегда любил подбирать себе возлюбленных из родовитых семейств, а эта когда-то даже была выбрана для услужения его жене Эмме. Он припомнил, что ее собирались выдать замуж, но она воспротивилась браку, предпочтя сбежать к его сыну. Глупо. Теперь она станет одной из его жертв, игрушкой, от которой он избавится, когда она ему наскучит.
– Гизельберт, отпусти девицу. Нам в самом деле есть о чем поговорить.
Тщетно. И если Альдегунда испуганно косилась на Ренье и даже пыталась слабо вырваться, то Гизельберт, наоборот, удвоил свои ласки, крутил девушку в воде, схватив за волосы, откинул ее голову назад так, что она еле могла дышать под струей воды, целовал в шею.
У Ренье даже дернулась неподвижная рука, такой его охватил гнев от подобного сыновнего пренебрежения. Но он сдержал себя. Он ведь проделал невыносимо изнурительный для него путь не для того, чтобы убраться восвояси, так и не договорившись с Гизельбертом. А у него – он чувствовал это – осталось совсем немного времени, чтобы все же сделать последнюю попытку найти общий язык с сыном. Со скверным, злым, чуждым, его врагом, по сути… но единственным сыном. И Ренье страстно хотел, чтобы земля, которой он владел столько лет, несмотря на все увещевания его сторонников, досталась именно Гизельберту – его прямому потомку, продолжателю его рода.
И, отведя взгляд, он заговорил. О Лотарингии, о власти в ней, о большей необходимости для Лотарингии иметь номинальную власть ничтожных Каролингов, нежели сильного германского короля, при котором Лотарингия из самостоятельного герцогства превратится в одну из германских провинций. Он старался не глядеть на сына, даже отвернулся, но говорил с ним искренне, как никогда в жизни. Старался объяснить, что готов на всю Лотарингию объявить Гизельберта своим наследником при условии, конечно, что тот поведет себя как достойный сын и будет признавать главенство отца.
– А вам некого больше объявить своим наследником… – Это сказал Гизельберт. Сказал странным срывающимся голосом. Ренье повернулся – и едва не задохнулся от унижения.
Если Гизельберт и слушал его, то одновременно с этим прямо в воде занимался любовью с перепуганной, но покорной Альдегундой. Он прижал ее к стенке бассейна, наваливался на нее толчками, вода плескалась, и сквозь ее волнуемую поверхность было видно все, что происходит под водой.
Над головой герцога шумно задышал возбужденный подобным зрелищем раб. А Ренье вдруг ощутил, как заныло сердце – тихо, но грозя в любой миг разорваться яростной вспышкой боли. Такого открытого, такого явного пренебрежения к себе он еще никогда не испытывал. И, главное, он ничем не мог на него ответить, только глядел на это распущенное, жестокое чудовище – своего сына – и даже не замечал, что скопившаяся после долгой речи во рту слюна потекла по подбородку с безжизненного уголка рта.
Гизельберт наконец застонал, задвигался резче и, наконец, выпустил девушку из объятий. Вряд ли она что-то испытывала, кроме страха, ибо продолжала то и дело глядеть на Ренье.
А Гизельберт повернулся к отцу. Сказал, все еще тяжело дыша:
– Что, понравилось? Все, что вы можете теперь, батюшка, это только глядеть. Да еще пускать слюни.
От этих слов раб Ренье словно опомнился, стал промакивать подбородок господина. Герцог закрыл глаза, будто стремился прогнать отвратительное видение, не слышать издевательского смеха, стремясь успокоить бешено колотящееся сердце.
А Гизельберт открыто издевался.
– Что ж, идите теперь, объявляйте меня своим наследником. И даже если вы этого не сделаете, я, как ваш единственный законный потомок, получу после того, как вы подохнете, венец Лотарингии. Ибо никто другой так не признан в герцогстве, как вы и я – отец и его единственный сын!
Огромным усилием воли Ренье взял себя в руки.
– Ошибаешься, Гизельберт. – Он встал, опираясь о плечо раба. – Клянусь памятью предков, клянусь крестом на Голгофе и спасением души, что ты не получишь моей Лотарингии. Мой единственный наследник, говоришь? Что ж, знай, что у меня еще есть дочь от второго брака, моя наследница – Адель Лотарингская. Я обручу ее с сыном Рикуина Верденского, и именно при его регентстве наши дети станут герцогами этого края. Но не ты. Будь ты проклят, Гизельберт!
Гизельберт странным взглядом провожал отца, пока тот своей уродливой, дергающейся походкой, но гордо подняв голову, шел к выходу. Гизельберт побледнел. Он знал о повторном браке отца, который тот стремился от всех скрыть. Но если он его огласит и объявит свою дочь наследницей… то при поддержке могущественного Рикуина и тех своих сторонников, которые не желают поддерживать Гизельберта, он сможет устранить сына от власти.
– Мой принц, – услышал он сзади тихий голос Альдегунды.
Оглянулся, какое-то время невидящим взором глядел на девушку и вдруг с силой ударил ее по лицу.
– Убирайся! Убирайся ко всем чертям!
Она отшатнулась, рыдая, и он обрушил второй удар своего кулака на воду. Еще, еще. Поднял тучи брызг. Глядел вослед Ренье, почти был готов кинуться за ним.
– Мой господин, не все еще потеряно, – различил он мягкий голос Леонтия с иноземным выговором.
– Ты? Пес! Василиск! Ты подслушивал?
Но угодливый Леонтий на этот раз держался удивительно невозмутимо.
– О, мессир, не стоило вам так злить своего отца. Ибо он никогда не нарушает данную клятву. Однако ежели вы доверитесь мне – то, беру небо в свидетели, я смогу вам помочь.
И именно эта невозмутимость грека, даже какие-то нотки превосходства заставили Гизельберта понять, что тот и в самом деле может оказать подобную услугу.
Подтянувшись на руках, принц сел на край бассейна. Почти не заметил, когда убежала плачущая Альдегунда.
– Говори!
Леонтий заботливо набросил ему на плечи большое белое полотно. Растирая Гизельберта, заговорил. Разве его милость раньше не знал, что Длинная Шея велел отыскать свою забытую супругу? Конечно, знал, но думал, что теперь, когда болезнь принудила Ренье каяться в прошлых прегрешениях, это одно из покаяний, и герцог просто стремится исправить былую несправедливость. А ведь когда-то он велел убрать ее с глаз долой, даже пожелал забыть ее, когда Карл Простоватый отрекся от родства с ней и ославил как девку язычника Роллона.
Но теперь-то все изменилось. Теперь Эмма и ее дитя неимоверно выросли в цене, особенно если учесть, что Карл Простоватый с радостью признает ее своей родней, если поймет, что через нее и Рикуина упрочит свою власть над Лотарингией. Да, Эмму признали уже сейчас, недаром Ратбод Трирский ищет ее не только в Лотарингии, но и во Франции. И если ее найдут, то уж Ренье точно не совершит клятвопреступления и объявит свою дочь Адель наследницей.
– Поэтому мы должны их опередить и найти Эмму Робертин и ее приплод раньше всех.
Гизельберт внимательно слушал Леонтия. Отметил про себя, как сразу изменился грек, стал словно выше, держится достойно. Словно понял, что ему, Гизельберту, теперь не обойтись без него. Былой советник его отца – он явно что-то знал и чувствовал, что принц невольно попал в зависимость от того, что ему известно.
– Ты думаешь, что мы сможем преуспеть там, где не смогли ничего добиться ищейки епископа Трирского? Ведь если ни мою мачеху, ни ребенка не нашли до сих пор, то, может, их и нет более в этом мире?
Теперь он говорил, как послушный мальчик, и Леонтий это сразу почувствовал.
– Пути господни неисповедимы, мой принц, и вполне могло случиться так, как вы говорите. Но я всегда интересовался Эммой, и у меня есть кое-какие соображения, где она может быть.
И он поведал, не вдаваясь в подробности, как старый мелит Эврар забрал вверенную Леонтию герцогиню на подступах к Арденнскому плоскогорью.
– Позже, когда я узнал, что Эврар Меченый прибыл ко двору Ренье без герцогини, я поначалу подумал, что он отвез ее в один из арденнских женских монастырей, где она ведет тихое существование затворницы. Но если бы это было так, то любая из подобных обителей стала бы вскоре привлекать к себе внимание как монастырь, в котором живет дочь Ренье, и тогда Ратбоду Трирскому не составило бы особого труда разыскать ее. Однако все его поиски пропали втуне. Где находится Эмма, знал только Эврар, а раз он все то время, что состоял при дворе, не сообщил о ее смерти или смерти ребенка, значит, с ними все было в порядке. Позже Эврар был изгнан, лишен всех своих бенифициальных владений и исчез неизвестно куда. И с его исчезновением была утеряна всякая связь с Эммой.
Однако у меня хорошая память, я лично составлял бумаги на землепользование Эвраром, и когда начались поиски Эммы, то стал вспоминать их. И, кажется, вспомнил. Где-то в Арденнах, в старой местности, называемой Фамен, у него должен быть небольшой рудник. И когда Ренье прибрал обратно к рукам основные бенифиции Эврара, он вполне мог оставить ему для существования это небольшое владение или же просто забыть о нем. Поэтому, если начать прочесывать лес в Фаменских землях и разыскивать не Эмму, а именно Эврара, то мы найдем его, и даже если с ним не будет вашей мачехи, то от мелита сможем добиться, где она сама. Ошибка Ратбода Трирского ведь и заключается именно в том, что он ищет не Эврара, а Эмму…
– Погоди, Леонтий! – прервал грека Гизельберт. – Ты все время толкуешь о моей мачехе, а не о сестре. Ведь именно девчонка сейчас ценна для меня.
Тогда Леонтий заговорил о том, что ребенка найти труднее, чем взрослого человека, как и скорее он может исчезнуть… И грек выразительно улыбнулся. Но улыбчивый обычно принц не ответил ответной улыбкой. Даже высокомерно поднял брови.
– Ты забываешься, Леонтий. Эта девочка все же моя сестра. И если мы найдем ее… Что ж, на мне много грехов, но нет греха убийства младенцев. А этот ребенок к тому же самых высоких кровей.
Леонтий непонимающе пожал плечами. Что же тогда хочет этот столь неразумно щепетильный мальчик? Разве что…
– Ваша милость, герцог Ренье очень строг в вопросах чести. И когда его супругу – красавицу, между прочим, – опозорили прилюдно, он отрекся от нее не задумываясь. И если мы, то есть вы опять сумеете доказать, что Эмма Робертин – женщина порочная и оскверняющая его имя… И с чего это, клянусь верой, все решили, что ее дитя – дочь Ренье? Ренье был тогда уже стар, слаб, он не брал женщин на ложе еще до того, как обвенчался с молодой красавицей, до которой охочи, замечу, были слишком многие. И если ее красота и распалила старую кровь герцога, то это еще не означает, что именно он мог зачать в ее чреве ребенка. Это мог быть и граф Санлисский, бывший язычник, с которым она прибыла в Суассон, и сам Роллон, с которым она имела встречу в Руане в день его венчания с Гизеллой, и тот же Эврар, который бог весть почему вдруг стал опекать ее. И даже я, недостойный.
– Ты? – Гизельберт расхохотался. – Тогда этой красавице не посчастливилось. У тебя странные любовные прихоти, Леонтий, мне доводилось слышать жалобы от побывавших в твоих объятиях женщин. И, ставлю голову против стершегося динария, ты и перебежал ко мне от Ренье только после того, как испробовал свои пристрастия на нежном теле жены своего господина.
Лицо грека точно окаменело. Он знал о редкой проницательности Гизельберта, как знал и о том, что этот мальчишка наделен и другим даром, редким для правителя, – он умел прислушиваться к дельным советам. Поэтому и решил помочь ему – это была совсем не бескорыстная помощь, но правители редко рассчитывают на бескорыстие, и поэтому Леонтий не смущался.
– Сейчас не в том дело, мессир. Вам нужна ваша мачеха, нужна до того, как ее опять возвеличат и признают законнорожденным ее отродье. Мы же должны успеть доказать, что Эмма Робертин – все та же блудливая сучка, какой была, живя с Роллоном, что ее ребенок мог быть от кого угодно и что сия женщина недостойна именоваться герцогиней Лотарингии, а, следовательно, права ее дочери более чем спорны.
Гизельберт резко откинул со лба просохшие волосы. Сказал мрачно:
– Когда-то король Лотарь II пытался доказать всей Лотарингии распущенность своей королевы Тейтберги ради того, чтобы сделать своей женой нежную и красивую Вальдраду. И что же? У Тейтберги были могущественные покровители, и хотя Лотарь и короновал Вальдраду, но именно Тейтберга осталась признанной королевой, а дети Вальдрады были объявлены незаконными и устранены от власти. А ведь у этой Эммы Робертин могущественная родня, которая горой встанет за права ее дочери в Лотарингии, особенно если выбор будет между мной и их родственницей.
Леонтию польстило, с какой доверительностью заговорил с ним принц. Как в старые добрые времена, когда он что-то значил для Гизельберта. Однако в этот раз он не будет столь доверчив.
– Мессир, у вас прекрасные владения в округе Меца. И если я получу что-либо – ну, скажем, господский манс с постройками, к которому примыкают несколько бунариев пахотной земли, я помогу вам решить этот вопрос.
Гизельберту захотелось ударить наглого грека. Сдержался. Пообещал даже более. Господский манс с постройками и землей и доходы с трех пчеловодческих деревень, если Леонтий поможет ему.
Леонтий не верил в пустые обещания. В тот же вечер он приготовил грамоту и, лишь когда Гизельберт приложил к ней свою печать, поделился с ним своими мыслями. Видел, что принцу его план пришелся по душе. Тот даже повеселел, пока вновь не стал тревожиться, смогут ли они найти Эмму до того, как ее отыщет Ратбод.
– Нужно поторопиться, – сказал он то ли себе, то ли греку. И тут же ткнул его в грудь пальцем. – Это сделаешь ты. Я не позволю пользоваться данным тебе дарением, пока ты не отыщешь герцогиню.
– Почему же я? – расстроился Леонтий.
Но Гизельберт уже сказал свое последнее слово. Пришлось подчиниться, хотя Леонтий и пытался объяснить принцу, что его появление только вспугнет Эмму.
– Ничего, ты будешь осторожен, – не терпящим возражений тоном говорил Гизельберт. – Ты так логично объяснял мне, как искать этого Меченого, а с ним и мою сестру, что никто не справится с этой задачей лучше тебя. Я дам тебе людей и средства, а в остальном да поможет тебе бог.
«Или сатана», – мрачно подумал Леонтий и на другой же день отбыл из Меца.
Гизельберт тоже не задерживался в своей резиденции. Теперь, когда Ренье мог единым росчерком пера лишить его всего, он стал решительно вербовать себе сторонников среди лотарингской знати и духовенства. Не скупился на дарения, был любезен, обещал все, что мог и не мог, а главное, использовал вовсю свое обаяние. Даже свой гарем распустил: кого выдал замуж, кого пристроил в монастырь. Теперь он вмиг сделался благочестивым и достойным юношей, искал поддержки в каждом, не боялся опуститься до лести или унижения, гарантировал старые свободы феодалам, которых решительно прижал в свое время его отец.
В августе он совершил поездку в Германию. Если король Генрих поддержит его при получении наследства, он готов верой и правдой служить ему. А в сентябре уже находился при дворе короля Карла. Зная слабость Простоватого к красивым юношам, выглядел влюбленным и покладистым и совсем очаровал Карла. Даже вызвал ревность признанного фаворита Аганона. С королевой Этгивой был предельно любезен, зная о ее возросшем влиянии. Здесь же, в рейнском дворце, узнал, что Ратбод все еще не нашел жену герцога. Это обнадеживало. И когда Гизельберт отправился в Париж к Роберту Нейстрийскому, настроение у него было приподнятое, даже несмотря на отсутствие сообщений от Леонтия.
В Париже его встретили не столь тепло, ясно дали почувствовать, что здесь все заинтересованы в воцарении в Лотарингии дочери Эммы. Об этом сообщил Гизельберту некий священник Гергарт, происходивший родом из Лотарингии. Сам же он пообещал, что в случае, если Эмма объявится среди своей робертиновской родни, немедленно сообщит об этом Гизельберту, так как считал, что Гизельберт лучше распорядится наследием отца, чем нежели при его малолетней сестре Лотарингия попадет под власть франкских правителей.
– Если ее, конечно, первым не найдет Роллон.
И он поведал принцу Лотарингскому, что и герцог Нормандский также заинтересован в поисках Эммы – своей прежней возлюбленной.
Гизельберт уже собирался покинуть Париж, когда к Роберту прибыл сам Роллон. Он поразил Гизельберта своей силой и мощью. И тем поразительнее было, что этот человек, казавшийся несокрушимым как скала, до сих пор не в силах забыть женщину, которую сам же когда-то изгнал.
Роллон Нормандский прибыл в Париж вместе с сыном, и Гизельберт был свидетелем, с какой уважительной нежностью относится крещеный язычник к сыну. Они были почти неразлучны – викинг и его шестилетний сын, столь удивительно схожий с отцом. Гизельберт даже ощутил грусть. Ведь он тоже похож на отца, тоже был единственным наследником, но Ренье так и не стал ему настоящим отцом, они всегда были врагами, с тех самых пор, как Гизельберт начал что-то соображать и понял, что ни он сам, ни его тихая матушка ничего не значат для Длинной Шеи.
И его ненависть к Ренье выросла из прежней детской обиды. Однако в последний раз он явно переусердствовал, ведь Ренье сам прибыл к нему с мировой. И сдержи неприязнь Гизельберт – он не носился бы как угорелый по всей Европе, выискивая сторонников, не вздрагивал бы при прибытии любого гонца, ожидая, что тот привезет вести от Леонтия.
Однако внешне Гизельберт никогда не показывал, в каком напряжении пребывал последнее время. Он был смешливым, обаятельным, раскованным. Любезным с Робертом и герцогиней Беатриссой, по-приятельски непринужденным с Роллоном, даже с Гийомом смог поладить, когда подарил ему щенка лотарингской овчарки. А когда они с Роллоном, охотясь в лесу близ Парижа, загнали матерого оленя, язычник даже пригласил его на турью охоту в свои земли.
Они славно поохотились и теперь непринужденно разговаривали, наблюдая, как разделывают тушу оленя.
– Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я буду охотиться рука об руку с сыном Длинной Шеи, – невольно усмехнулся Роллон.
Гизельберт бросил на язычника быстрый взгляд из-под ресниц.
– Да уж, друзьями вы никогда не были. Я знаю эту историю, когда вы держали моего отца в плену.
– А твоя матушка привезла мне выкуп за него, – кивнул Роллон. – Она тогда поразила меня. Ведь я был грозой побережья Лотарингии, а она не побоялась. И я не смог устоять перед ее мужеством.
Гизельберт резко отвернулся, стараясь, чтобы этот варвар не заметил, как исказилось злобой его лицо. О чем говорит этот язычник? Гизельберт считал историю с выкупом наибольшей глупостью в жизни матери. Она не должна была унижаться ради человека, который всегда пренебрегал ею. Вслух же он лишь отметил, что, не выпусти тогда Роллон его отца, последний бы никогда не лишил его женщины, которая, видимо, столь дорога ему.
Несмотря на желание казаться беспечным, Гизельберт все же не смог скрыть недобрых интонаций в голосе. И понял, что Роллон сразу уловил это. Поглядел на него, словно только что разглядел по-настоящему.
– Да и ты бы не боялся, что Ренье лишит тебя власти в Лотарингии.
Дьявол! Этот язычник, видимо, знал достаточно, чтобы вот так осадить его. Но Гизельберт все превратил в шутку.
– Я ведь сын не только Ренье, но и своей матери. А она, как вы помните, умела добиваться своего.
Но Роллон, видимо, думал уже о другом.
– А что ты скажешь о второй жене своего отца?
Он спросил это спокойно, казалось, его больше интересовало, не потерял ли подкову его конь, но Гизельберт улыбнулся про себя. Еле заметная дрожь в голосе Роллона выдавала с головой его волнение.
– Что я могу знать о женщине, о которой в Лотарингии никто ничего не знает?
– Но ведь поговаривают, что у тебя есть сестра?
Гизельберт лишь пожал плечами. И застыл, увидев так и полыхнувшую в серых глазах северянина боль. Стал смеяться.
– Я вижу, что вам все же есть о чем пожалеть, когда вспоминаете, что выпустили Ренье из плена: а теперь он стал господином и супругом вашей красавицы.
Но живая реакция Роллона на то, что у его возлюбленной есть ребенок от другого, заставила Гизельберта заинтересоваться самой Эммой. Женщина, сумевшая оставить неизгладимый след в душе такого красивого и мужественного человека… Интересно, какие выводы может из этого извлечь сам Гизельберт?
Но долго рассуждать об этом Гизельберт не стал. Особенно, когда, вернувшись в Париж, застал там гонца от Леонтия.
– Он ждет вас в Льеже, – сообщил посыльный, но более ничего добавить не мог.
«Почему Льеж?» – думал Гизельберт. Он не любил этот город, в котором правил преданный его отцу епископ Стефан. И Леонтий, находясь в Льеже, если что-то знал, мог продать секрет пребывания герцогини Стефану. Если сочтет, что принц заплатил ему недостаточно. Поэтому Гизельберт решил поспешить, уехал из Парижа, ни с кем не простившись.

* * *

Что денег Леонтий получил достаточно, Гизельберт понял, едва увидел грека на набережной Льежа. Тот явился встречать принца в паланкине, который несли рабы, волосы его были напомажены и завиты, а пышно драпированная хламида вся расшита цветным узором.
Устало слезший с лошади Гизельберт, грязный, пропахший конским потом, чувствовал себя рядом с ним едва ли не пахотным человеком. Даже не ответил на вычурное приветствие грека, только глядел и ждал пояснений. А когда Леонтий стал любезно говорить, что принцу поначалу надо отдохнуть после пути, помыться и перекусить, Гизельберт резко притянул его к себе за грудки.
– Я загнал не одну лошадь по пути в Льеж. И если ты и дальше будешь испытывать мое терпение – узнаешь, как кнут сдирает кожу со спины.
«Как он все-таки похож на Ренье», – быстро пронеслось в голове грека. Он знал, что ни отец, ни сын слов на ветер не бросают, и начал быстро негромко пояснять.
Да, он оказался абсолютно прав, начав поиски не с пропавшей герцогини, а с рудника Эврара. Здесь, в Льеже, богатый рудный рынок, и он проследил, откуда свозят руду, особенно с интересующих его земель Фамен. Он спустился по реке Урт, и там в одном из монастырей едва ли не нос к носу столкнулся с Эвраром. Еле успел скрыться, но потом почти неделю выслеживал обоз последнего в этих жутких Арденнских чащах.
И вот в одном из лесных селений он вдруг услышал странную историю о Звезде. Люди твердили, что она явилась с неба – прекрасная рыжеволосая женщина, которая поселилась в небольшом имении близ одного из монастырей святого Губерта, покровителя Арденн, и вся округа чтит ее как знаменитую врачевательницу и благочестивую даму, которая никогда не откажет в помощи нуждающимся. И он понял, что речь идет именно о ней – о герцогине Эмме, ибо ни к кому иному более так не подходит это описание.
– Но сам-то ты видел ее? – нетерпеливо перебил разглагольствующего Леонтия Гизельберт.
– Нет, конечно, – удивленно приподнял подкрашенные брови грек. – Ведь вы сами велели, чтобы я был осторожен и не вспугнул ее раньше времени.
Гизельберт криво усмехнулся.
– Я вижу, ты произвел в свое время на мою благородную мачеху неизгладимое впечатление, грек, раз внушил ей такую привязанность. – И добавил задумчиво: – Звезда. Да еще и благочестивая дама. Проклятье! Этого нам еще не хватало! Лучше бы мы узнали, что она живет как последняя шлюха.
– Но, мессир, когда мы выполним наш план…
– Знаю, знаю, – заставил умолкнуть его Гизельберт. – Жаль только, что она рыжая. Терпеть не могу рыжих. Они редко бывают привлекательны.
Леонтий лишь улыбнулся.
– Когда вы увидите ее, то раскаетесь в своих словах. – И он разве что не облизнулся от приятных воспоминаний. Но в следующий миг оторопело охнул, когда Гизельберт сказал, что собирается взять Леонтия с собой. Стал отнекиваться: – Вы только все испортите, ибо если я с ней встречусь… Да и не так уже я молод, чтобы вновь совершать утомительное путешествие по Арденнскому лесу.
Но Гизельберт не признавал отговорок.
– Ты знаешь дорогу. Да к тому же ты единственный человек, который сможет опознать, что арденнская Звезда – именно та особа, которую мы разыскиваем.
Леонтий понял, что Гизельберта не переубедишь. Тот словно загорелся этой идеей и был столь нетерпелив, что хотя и послал гонцов к своим основным сторонникам, но, едва съехались первые шесть, как решил отправиться в путь.
– Главное, что Гильдуэн и Матфрид здесь. Они из лучших лотарингских семей. Да и близнецы из Верьвье что-то стоят, а слову аббата из Арлона и сеньора Адама Мезьерского все поверят. Так что если я и эти шестеро покажут под присягой, что имели плотскую связь с герцогиней, – этого будет вполне достаточно, чтобы опорочить сию благочестивую Звезду и заставить всех усомниться, что ее дочь – ребенок старика Длинной Шеи.
Они выступили в путь немедля. Ведь если Леонтий отыскал герцогиню, то не сегодня-завтра ее могут обнаружить и люди канцлера. Свой план Гизельберт поведал спутникам уже в пути. И, как и ожидал, он привел их в неописуемый восторг. Один рассудительный Гильдуэн потер родимое пятно на щеке.
– Наша история может плохо кончиться. Эта Звезда ведь не просто врачевательница лесных дикарей, она венчанная герцогиня, и у нее могущественная родня.
– …Которая просто отреклась от нее, когда это было им выгодно. Отрекутся и на сей раз. Особенно, если поймут, что ее слово ничего не будет стоить против показаний шестерых лотарингских вельмож и их принца. Да и Леонтий не откажется прикоснуться к лакомому кусочку. Не так ли, грек?
Леонтий мрачно плелся в конце кавалькады весело гогочущих беспечных молодцов. Он не хотел быть втянутым в эту историю, ведь когда-то покушение на Эмму стоило ему всей его карьеры. Правда, теперь он под защитой Гизельберта, но от красавчика-принца чего угодно можно ожидать, и Леонтий невольно съеживался, когда Гизельберт недвусмысленно намекал, что дочь Эммы может быть и его ребенком. Согласно кивал. Что ж, и такое возможно, но меньше всего он желал, чтобы выволокли на свет божий ту историю.
А ведь тогда Ренье просто отдал ему Эмму, не заботясь о последствиях. И это послужило крахом планов Леонтия. Нет, эта рыжая не к добру встретилась на его пути, и он не желал нового свидания, хотя и согласно кивал, когда эти чующие случку молодые жеребцы расспрашивали его, так ли уж хороша племянница Робертина и Каролинга. И вздрагивал. Какие имена! Как он не подумал об этом, когда сам возжелал ее. Но тогда он обладал могуществом, теперь же ощутил на собственной шкуре, что значит быть пешкой в чужой игре, и знал, что если история с герцогиней и сойдет с рук этим вельможным балбесам, то ему явно не поздоровится.
– А видели бы вы, как тоскует о ней варвар Роллон! – смеялся Гизельберт. – Что ж, если она ему так дорога, то наш христианский долг – украсить его надменную голову парочкой рогов.
– А ты не боишься греха? – вновь обращался к Гизельберту все еще сомневающийся Гильдуэн. – Ведь она – венчанная жена Длинной Шеи и по христианскому закону – твоя кровная родственница.
– И тем не менее я не поведу себя, как глупый Ипполит, убежавший от прелестей мачехи Федры, – улыбался Гизельберт. – Но если ты сомневаешься, Гильдуэн, я не держу тебя.
Гильдуэн видел, как темнели вечно меняющиеся глаза принца. Отвечал мрачно, но твердо:
– Вы же знаете, принц, я буду верен вам до конца.
И тогда Гизельберт вновь начинал смеяться.
– Грех! Пусть это будет грех. Но разве ты, мой славный аббат Дрого Арионский, не замолишь за меня сие прегрешение?
Здоровый, скорее похожий на воина, нежели на духовное лицо, аббат Дрого тут же начинал хохотать, затягивал басом литанию. Белокурые близнецы вторили ему с той лихостью, какой поют кабацкие песни, но никак не церковные гимны. Гизельберт смеялся, откидываясь в седле, но неожиданно становился серьезен.
– Мы не сбились ли с пути, грек? И каким дьявольским чутьем ты запомнил дорогу?
Они уже давно съехали с пролегавшего сквозь низины арденнских долин торгового тракта и пробирались по труднопроходимым болотистым топям, переваливали через покрытые нескончаемым лесом горные перевалы. Теперь среди стволов, покрытых мхом и грибными наростами, стоял вечный мрак; дождей не было, но в воздухе держалась обычная для этих мест сырость; пахло гниющей древесиной, опавшей листвой, прелой хвоей. Порой лес обманчиво редел, но просветом оказывались либо заброшенные каменоломни, либо поляны, непроходимые из-за повалившегося леса. Дикие места. Даже веселившиеся в предвкушении предстоящей забавы молодые люди невольно стихали. Ведь и время было самое скверное – канун праздника Всех Святых, время разгула демонических сил.
Путники старались не думать об этом, шумели, дурачились. Но порой суеверно стихали. Так и казалось, что сейчас из-под древесных завалов появится лесная нечисть, уведет навечно в глухую чащу, заманит в дикую топь. Однако Леонтий обладал отличной памятью, дорогу он узнавал по уже однажды виденным и запомнившимся приметам: то расколотое молнией дерево, черным скелетом стоявшее на краю сланцевой скалы, то слабо белеющая в сумраке леса древняя статуя лесной богини – плоское лицо, грубо вырезанные груди. Таящаяся в сумраке лесных троп – кого только не видела она за века, что покрыли сырой зеленью ее жуткое изображение. Гизельберт невольно крестился, косясь на нее, его люди следовали примеру своего предводителя или же вскидывали руки в старинном предохраняющем от злых сил жесте.
Но Леонтий держался спокойно.
– Сейчас дорога повернет вниз, к болотцу с селением лесных углежогов. Там-то я впервые и услышал о Звезде. Оттуда пойдете без меня, ибо далее я не ездил. Наймете проводника.
Его не отпустили. Должен же им кто-то показать обратную дорогу. Леонтий мрачнел. Ему не нравился лес. Даже когда его спутники оживали, заметив таящуюся под деревьями живность – любопытную непуганую косулю, или метнувшуюся по поваленному стволу рысь, или темный силуэт крушащего подлесок рогатого лося, – и с трудом сдерживали охотничий пыл, Леонтий оставался безучастным. У него было дурное предчувствие. Когда-то встреча с Эммой принесла ему одни неприятности, и он не хотел больше видеть Звезду Арденнского леса.
К селению они выехали лишь в сумерках. Это была их четвертая ночевка в лесных селениях, и, как и везде, местные жители глядели на богатых молодых вельмож на прекрасных конях как на что-то невиданное. Но пугливыми не были. Это были свободные люди, не признающие власти над собой, и резкость в обращении с ними принца и его людей вызывала у них неприязнь.
Но они согласились дать проводника, даже поведали о монастыре святого Губерта в одной из долин и радостно закивали, когда их спросили о Звезде. Называли ее то феей, то святой. Она живет в имении Белый Колодец, недалеко от Святого Губерта. Если они отправятся с началом дня, то уже к закату будут на месте. Никто не спросил, почему они разыскивают лесную целительницу, но едва ли не отказались дать проводника, рассердившись на резкое обращение вельмож. Леонтий даже заметил Гизельберту, что не следует держаться со свободными углежогами, как с вилланами низин. У этих людей еще сохранилась своя дикая гордость, могут и обозлиться.
Что Леонтий был прав, поняли поздно, когда Матфрид Бивень огрел медлительного проводника плетью.
– Я хотел лишь усилить его прыть, – бубнил здоровяк, когда рассерженный проводник оставил их одних в лесу.
И заметить не успели, как он словно растворился в чаще. Блуждали до ночи среди нескончаемого леса. Уже совсем решили было заночевать под деревьями, когда неожиданно набрели на заброшенную хижину. Казалось, еще недавно в ней жили – замысловатая резьба подпор крыльца, оконных наличников и изгороди еще не обветшала, однако сам дом, по-видимому, был заброшен – всюду пыль и паутина, из очага несло застарелой прелью.
И все же они были довольны, что нашли кров. Ноябрь неласковый для путников месяц, и хотя погода днем была солнечная, к ночи заметно холодало и промозглая сырость леса пробирала до костей.
Гизельберт занял единственную лежанку в доме, остальные расположились кто где. Так устали после блуждания по лесу, что почти не разговаривали. Заснули мгновенно. Леонтию пришлось расположиться у порога. Давно не чиненная, покосившаяся дверь не закрывалась полностью, за ночь он озяб, проснулся рано и первый услышал шум в лесу. Сквозь дрему не сразу понял, не снится ли ему это. Потом вскочил, переступив через храпевшего прямо на полу Матфрида, поспешил к принцу, стал осторожно трясти.
– Ваша милость, рядом охотятся. Слышите?
Молодой Гизельберт, спавший здоровым сном юности, очнулся не сразу. Стал сонно ругать Леонтия, ворчал, что осень самое время для охоты. Потом очнулся.
– Что? Где?
Вскочив, задел Матфрида. Бивень, ругаясь и зевая, вышел за греком и Гизельбертом из хижины. Гизельберт замер, прислушиваясь. Утренний туман еще клубился над росистой травой, плыл, обтекая стволы гигантских елей. И в предутренней тишине явственно слышались звуки охоты – близкий и пронзительный звук рога, лай собак.
– Движутся в нашу сторону, – определил Матфрид и невольно занервничал. Звуки охоты могли взбудоражить любого.
У Гизельберта заблестели глаза. Тряхнул головой, сбрасывая волосы с глаз.
– Лео, неси пику!
Они почти побежали на шум, затаились средь оплетенных плющом валунов.
Звуки охоты – улюлюканье, лай собак и шум бегущих сквозь заросли людей – слышались почти рядом. А потом раздался треск, и меж стволов показалась массивная туша вепря, настигаемая двумя крупными овчарками.
Тотчас Гизельберт выскочил навстречу зверю и, припав на одно колено, выставил вперед пику правой рукой, а левую с длинным ножом держал наготове. Для упора древко пики упер в землю, придавив ногой. Едва не задохнулся от восторга. Обезумевший зверь шел прямо на него!..
Это был великолепный миг. Кабан если и успел заметить вставшего на пути охотника, то все равно, ослепленный страхом и ненавистью, не свернул с дороги. И Гизельберт ощутил, как легко острый как бритва наконечник вошел в зверя, однако сила его удара была такова, что он продолжал двигаться и пронзенный, нанизываясь на древко пики, пока Гизельберт не увидел его оскаленную, залитую пеной морду почти у самого лица. Вскрикнул, отшатываясь, машинально ударил ножом раз, еще и повалился, придавленный зверем.
– Матфрид, помоги!
Он еле дышал, примятый кабаньей тушей. Вздохнул облегченно, лишь когда Матфрид Бивень стал стаскивать с него зверя. И тут же приказал принцу:
– Мессир, не двигайтесь!
Гизельберт сразу понял, в чем дело. Матфрид, сжимая в руке тесак, не сводил взгляд с застывших рядом псов. Огромных, как волки. Они уступили охотникам добычу, но теперь, распознав в них чужаков, глухо рычали, вздыбив загривки и обнажив крупные клыки. Казалось, одно резкое движение, и они кинутся на людей.
Спасло появление охотника. Вернее, охотницы. Она вылетела одним прыжком из зарослей, застыла, глядя на представшую взору картину. Но быстро опомнилась, громко подозвала псов. Стояла, удерживая их за ошейники.
– Матфрид, да освободи же меня от этой туши!
Но Бивень даже не пошевелился. Смотрел с глупой улыбкой на сдерживавшую собак нимфу. Леонтия же нигде не было видно, словно растворился в тумане.
Гизельберту пришлось справляться самому. И тут он услышал мелодичный женский голос.
– Весьма неразумно, молодой человек, вставать на пути разъяренного вепря. Гудин и Дала сами бы справились с ним.
Он увидел ее совсем близко. Приказав собакам оставаться на месте, она подошла к Гизельберту, спросила, не поранил ли его зверь.
Гизельберт только заморгал. В первый миг она показалась ему совсем девчонкой – легкая, хрупкая, с растрепавшимися рыжими косами, в которых застряли осенние листья и веточки ели. Вид дикарский – овчинная безрукавка, нож на тесемке, юбка едва достигает щиколоток, широкая как раз настолько, чтобы удобней было бегать по кустам. Мягкие сапожки из шкур мехом наружу крест-накрест оплетены ремнями. На первый взгляд – обычная женщина глуши Арденн, но – чертово семя! – как хороша, какой быстрый и внимательный взгляд, как грациозна. Рядом с ней впо-ру смутиться и Елене Троянской.
Она чуть улыбнулась. На щеках появились ямочки. Но в карих глазах плескался настороженный интерес.
– Вы не местные жители. Кто же вы?
Кто-то взял ее за локоть, отстранил от Гизельберта. И назвал принца по имени, представив ей.
Гизельберт узнал говорившего. Бывший наперсник его отца – Эврар Меченый. Совсем седой стал, но еще крепкий, а во взгляде холодная настороженность. Гизельберт сразу отметил, что старый воин может стоить им неприятностей. Он как-то не подумал об этом ранее. Хотя что такое Меченый? Изгнанный палатин, по сути, мелкий землевладелец, старый воин, ушедший на покой, да и только.
Он вновь поглядел на свою молодую мачеху.
– Я долго искал вас, мадам. И приехал сюда исключительно ради вас.
Эмма испытующе глядела на них. Что перед ней не простые воины, поняла сразу. То, как они держатся, как подстрижены, хотя и небриты, как одеты – она невольно задержала взгляд на заколке, скрепляющей на плече складки плаща того, кто являлся ее пасынком, – золотой круг, в котором сверкал граненый бриллиант, – все указывало, что это знатные господа.
И неожиданно Эмма смутилась. Их пристальное внимание, роскошь одежд вдруг явно показали ей различие между ними. Этот юноша говорит, что разыскивал ее… И вот что нашел – одичавшую охотницу, лесную женщину, в которой ни на йоту не осталось былого великолепия. И тем не менее в их взглядах явственно читалось восхищение. Это придало ей уверенности в себе.
– Говорите, что разыскивали меня? Но почему?
Матфрид Бивень вдруг глупо захихикал, но осекся о гневный взгляд принца. Когда Гизельберт повернулся к Эмме, он был сама любезность.
– Потому что, я считаю, герцог Ренье совершил величайшую несправедливость, услав вас. Вы – его жена перед Богом и людьми, моя мачеха и законная герцогиня Лотарингская. Он же…
Гизельберт отвел взгляд и вздохнул, словно беря препятствие.
– Когда-то он так же, как и вами, пренебрегал моей матерью – да пребудет душа ее в мире! И когда я узнал о вашем существовании, то решил исправить сию вопиющую несправедливость, отвезти вас в свой город Мец и, пусть вопреки воле Ренье, вернуть вам достойное положение.
Эмма стояла как оглушенная. Даже не заметила, как их окружили другие охотники. Уехать отсюда, вновь стать госпожой, вернуть титул, сделать Герлок принцессой…
– Она никуда не поедет, мессир! – услышала она раздраженный голос Меченого.
Эмма взглянула на него почти что гневно.
– Она не поедет, – твердо повторил Эврар. – По крайней мере с вами. И если вы и в самом деле полны добрых намерений, – его усы приподнялись в ухмылке, – то сами поймите, что герцогине Лотарингской не дело и не честь появляться в свите молодых буйных парней, чья репутация не совсем безупречна.
Эмма только сейчас увидела, как из-за деревьев появилось еще несколько человек, явно из свиты принца. И он представил ей их. Белокурых, румяных, как яблоки, близнецов, аббата из Арлона – Эмме был знаком такой тип воина-монаха, подвизающегося при сильных мира сего, совсем молоденького мальчика Адама Мезьерского. Все без свиты, знатные молодые люди из лотарингской знати. Люди ее круга. И тем не менее ей стало грустно, когда она поняла, что не может, если, как говорит ее пасынок, он хочет вернуть ей титул, вот так явиться с ними, как простая девка, в компании молодых мужчин.
Гизельберт точно прочел ее мысли. Любезно улыбнулся, сбрасывая волосы с глаз.
– Возможно, Меченый и прав – эти вояки не годятся в свиту для благородной дамы. И прибыли они сюда, исключительно помогая мне в поисках. Звезда Арденнского леса – я был заинтригован и подозревал, что за этим громким именем может скрываться та самая молодая дама, которую старый герцог взял в супруги, а затем столь жестоко покинул на произвол судьбы. Однако теперь, когда мы нашли вас, только вам решать, поедете ли вы с нами или будете ждать, когда мы вернемся сюда с надлежащим эскортом.
Эмма все еще не могла опомниться. Она внушила себе, что смирилась с жизнью в лесу, но сейчас этот обаятельный, любезный принц предлагал ей освобождение, почести, подобающее ей положение. Она помнила, что слышала о противостоянии Гизельберта и Длинной Шеи, и вполне могло быть, что сын Ренье готов ей оказать поддержку хотя бы из желания пойти наперекор отцу.
Она взглянула на Эврара, словно ища у него совета. Но Эврар уже высказал свое мнение, и теперь казалось, что его ничто не интересует, кроме разделки кабаньей туши. Но все же быстрый взгляд, что он бросил ей, вытирая окровавленный тесак о бок зверя, предупреждал – не верь.
Эмма была растерянна. Но постаралась взять себя в руки. Сказала с поклоном:
– Я молю Бога и его Пречистую Матерь наградить вас за благие намерения. Но господин Эврар прав – я не могу так просто уехать с вами. Однако сейчас вы мои гости, и я прошу вас принять наше скромное приглашение и почтить нас своим присутствием. – Эмма улыбнулась. – Сегодня день покровителя Арденн – Святого охотника Губерта. По традиции, этот день начинается с охоты, и раз уж вы приняли в ней участие, то не откажитесь и отстоять праздничную мессу в базилике монастыря.
Они уже двигались в сторону cвятого Губерта, когда Гизельберт негромко осведомился у Гильдуэна о Леонтии. Согласно кивнул, узнав, что сразу при появлении Эммы грек укрылся в лесной хижине.
– Постарайся улучить момент и наведаться к нему, пусть сидит тихо, как гном, когда мимо пройдет процессия с мощами. Я не желаю, чтобы он спугнул ее и испортил нам охоту.
Гильдуэн согласно кивнул и улыбнулся, не сводя глаз с шедшей впереди Эммы.
– Особенно, если лов идет на такую дичь.
Маленькие глаза Гильдуэна горели темным огнем. То же затаенное пламя заметил Гизельберт и во взглядах остальных. И неожиданно ощутил, как словно камень тоски придавил торжество встречи с той, что они искали. Он не мог объяснить, почему испытал грусть. Как и не мог объяснить, почему от улыбки его мачехи у него перехватывает дыхание. Это удивляло, ибо он не ощущал ничего подобного с тех пор, как взял в четырнадцать лет свою первую женщину и понял, что покорять эти глупые, податливые создания ему не составит особого труда.
Однако неожиданная грусть Гизельберта оставалась лишь в глубине его души. Внешне же он держался весело, дерзко, едва не сорвал праздничную мессу в Святом Губерте тем, что постоянно смешил и строил рожицы маленькой дочери Эммы.
– Я вижу, у меня просто замечательная сестренка, – сказал он Эмме, когда они оставили церковь.
Тянулся к ребенку, щекотал ее, дурачился, ловил, когда она пряталась за юбку матери и застенчиво улыбалась, поглядывая на Гизельберта.
Она была очень похожа на мать, но определить, кто ее отец, было невозможно – она могла быть и дочерью Ренье, и Леонтия, и Ролло, или вообще бог весть кого. Три года и два месяца ей, сказала Эмма. Да, рыженькая Адель, или Герлок, как называла ее мать, вполне могла быть его кровной сестрой.
«Проклятье! Такая пичуга, а способна лишить меня всего. Кажется, сдави на ее шейке два пальца – и проблемы не будет».
Но решиться на подобное Гизельберт все же не мог. И не только потому, что опасался возможности огласки злодеяния. К тому же план, предложенный Леонтием, казался ему более заманчивым. Хотя принц и ощущал неуют в душе от того, что вовлек в это дело своих людей. А они – это уже по их взглядам видно – не откажутся от своей доли удовольствия. Даже невозмутимый Гильдуэн становится напряженным как струна, едва взглянет на рыжую красавицу. Ха, а он еще считал, что рыжие не могут быть столь привлекательны. И желанны.
А Эмму тронуло внимание принца к ее дочери. Как и тронуло благородное желание вернуть ей законное положение герцогини. Даже вопреки воле отца.
– Мы никогда не ладили с Длинной Шеей, – говорил Гизельберт. – С тех пор, как он держал буквально в изгнании мою матушку. И когда я узнал, что и его второй брак являет собой нечто подобное – тут же дал себе слово, что не позволю Ренье и вторую женщину сделать несчастной. Но, клянусь всеми лешими, ведьмами и эльфами диких арденнских пещер, я и предположить не мог, что вы столь красивы, и мне остается только сожалеть, что не я, а Ренье встретил вас первым.
Он ни разу не назвал Ренье отцом, но Эмма, как ни странно, не находила это кощунственным. Память о лотарингском супруге не будила в ней ничего, кроме неприязни и обиды, и в этих чувствах она находила себя солидарной с принцем. Сам же Гизельберт нравился ей – у него было такое живое, постоянно меняющееся лицо, такая небрежная грация в движениях, он был так ребячлив, но одновременно держался с достоинством истинного вельможи. И она тоже пожалела, что именно с Ренье, а не с его сыном свела ее судьба.
«Возможно, тогда все бы было иначе. И я бы не провела столько времени в глуши. И, может, с ним могла бы излечиться от тоски по Ролло».
Да, ей сразу понравился Гизельберт, и она вновь и вновь украдкой наблюдала за ним. У него была такая нежная кожа, небольшой, красиво очерченный рот, волевой, чуть выступающий вперед подбородок, орлиный тонкий нос. Внешне он похож на отца, но в то же время совсем другой. Заметив, что она наблюдает за ним, он повернулся – и Эмму словно захлестнуло его мальчишеским обаянием. Резким движением он отбросил волосы назад. У него был горделивый лоб, прямые густые брови, а глаза… Их осветило солнце, и Эмма увидела, что они не темные, какими показались ей вначале, а, наоборот, светло-голубые, но обведенные точно серым, почти черным ободком. Странные, словно таящие в себе нечто потаенное. Он быстро отвел взгляд, но губы по-прежнему дарили ласковую улыбку.
Маленькая Герлок убежала играть с детьми, и Эмма рассказывала принцу, что несколько дней, начиная с праздника Святого Губерта, в Арденнах идет традиционная охота, когда первая дичь отдается монастырю, что составляет обычно десятую часть всей добычи. Охота – главное занятие всех жителей в эти дни, даже работы на руднике прекращаются, и так происходит до самого Мартынова дня, когда наступает день традиционного забоя домашнего скота, а после уже начинается обыденная подготовка к зиме.
– О, тогда, если мне позволит моя очаровательная мачеха, я и мои люди останемся поохотиться, – радовался с мальчишеской непосредственностью Гизельберт и тут же клялся, что, даже если на охоте им повезет, он не посягнет на свою долю добычи и с готовностью преподнесет ее в дар монастырю.
Эврар Меченый со стороны наблюдал за ними, и на душе его становилось скверно. Он слишком хорошо знал Гизельберта, чтобы сразу не заподозрить его в чем-то неладном. Изменник, развратник, человек без чести – таким помнил его Меченый. И он не верил, что принц разыскал Эмму из благородных побуждений. Ему так же не понравилось, что Эмма так оживилась в присутствии принца. Он отметил, что, едва они прибыли в монастырь, она тут же поспешила принарядиться и теперь явно кокетничала с пасынком. Ни дать ни взять, прежняя Птичка, какой он знал ее ранее. А Гизельберт казался таким очарованным ею.
Жена и сын герцога Ренье. Они сразу словно составили пару – и красивую пару. Это отметили и жители селения. Так и глазели на Гизельберта и Эмму, даже добродушно шутили. Ведь их госпожа так долго вела одинокую жизнь, а теперь-то наконец появился молодой красавец, и, сразу видно, благородных кровей, прямо ей под стать. Эврар слышал эти разговоры. Он давно знал, что однажды, несмотря на все заверения Эммы, что жизнь отвратила ее от любовных утех, она вновь захочет мужчину, но теперь, когда он понял, кого она избрала, его обуяла злость. Она сегодня даже выслушать его не захотела.
– Мне понравился Гизельберт, – так и сказала она с разгневавшей его откровенностью. – А то, что ты стремишься опорочить его, всего лишь отголосок твоей прежней верности Длинной Шее. Ведь ты столько лет глядел на мир его глазами, что тебе и предположить трудно, что у сына Ренье есть свои причины быть непокорным.
– Как и у вас быть неверной супругой! – выпалил Меченый, но этот довод только развеселил ее.
Эврар разозлился. Ушел заниматься другим делом. Следил, как свежевали и разделывали добычу. Собаки бегали среди людей, лизали пропитанную кровью землю. Многие туши уже вертелись на копьях над кострами, и воздух был насыщен запахом жареного мяса.
День выдался ясный, но холодный, однако, невзирая на это, было решено устроить пиршество прямо под открытым небом. Это было чисто мясное пиршество, хотя немало выставлялось и молочных, и рыбных блюд, зато хлеба было мало в связи с его вечной нехваткой в лесу. Зато Эврар лично отрезал принцу и его свите по большому круглому куску хлеба, на который они, как на тарелки, клали свои порции жареной дичи – лучшие порции. Здесь Эврар не мог не проявить свое почтение перед знатными гостями. И все же, когда он поднес угощение Гизельберту, тот задержал его руку.
– А что, старый пес, тебе бы больше удовольствия доставило вооружить против меня всю толпу, нежели угождать сыну твоего герцога?
Эврар спокойно высвободил руку. Кивнул, глядя на него.
– Это вы перед ней, – и он указал на сидевшую поодаль Эмму, – можете разыгрывать героя, явившегося вызволить от лесного дракона красавицу. Я же вижу вас насквозь.
Он отошел, а Гизельберт все еще мрачно глядел ему вслед. Потом негромко шепнул Гильдуэну:
– Этот человек нам опасен, может все испортить.
Гильдуэн задумчиво тер родимое пятно на щеке.
– Что может сделать этот старик?
– Что? Он был лучшим из воинов Длинной Шеи, а старая сталь не теряет своей закалки. К тому же он уже смог отговорить рыжую красавицу уехать с нами, может и настроить против нас.
– Ну и что? – удивился слышавший их перешептывание Матфрид Бивень. – Что значит для нас мнение этой лесной дамы? Возьмем ее, как брали остальных, – никто и пикнуть не посмеет.
Гизельберт поглядел на него едва ли не с сожалением. Да, силой господь Матфрида из Матфридов не обидел, а вот разума серьезно недодал.
– Учти, Бивень, – господа здесь не мы, а они, – и он указал на Эмму с Эвраром. – Здешние дикие люди преданы только им. Они ведь и слыхом не слыхивали ни о моем отце, ни о нас. И мы здесь только гости, вызывающие любопытство и интерес чужаки. Поэтому, случись что, они станут именно на сторону Эврара.
– Да я их всех, – с легкостью переламывая оленью лопатку, начал Матфрид, но Гильдуэн с силой сжал его плечо.
– Не забывай, Бивень, что семеро ос и льва до смерти заедят.
И, оставив Матфрида морщить лоб над сказанным, он поглядел на Гизельберта. Тот молча ел, не сводя глаз с молодой мачехи. Гильдуэн скривил рот в недоброй усмешке.
– Что, принц, женщина эта так хороша, что, может, вы и передумали насчет…
Он не договорил, увидев, как лицо принца словно окаменело. Но не сдавался. Сказал зло:
– Что-то вы так и кружите вокруг нее, а нас и близко не подпускаете. Или уже передумали?
Гизельберт услышал недобрые нотки в его голосе. Заставил себя улыбнуться.
– Я ведь всегда бываю первым, не так ли, мой славный Гильдуэн? Ничего, обождете немного – только аппетит нагуляете. А я всегда был щедрым господином. – И добавил, еле заметно кивнув в сторону Меченого: – А этого все же следует убрать.
Сказать это было легче, чем сделать. Эврар держался от них словно поодаль, был окружен своими людьми и не переставал следить. И хотя Эврар оставался учтив и даже уступил гостям свою комнату в башне, но сам расположился у лестницы, ведущей в спальню Эммы.
– Да ты никак охранять меня надумал, Меченый? – заметив это, рассмеялась Эмма.
Она немного выпила, была в прекрасном настроении, все ее забавляло.
Эврар покосился на башню, откуда долетали голоса гостей.
– Есть от кого.
Несмотря на кружащий голову хмель, Эмма постаралась сосредоточиться.
– Если тебя что-то тревожит – скажи мне.
Но объяснения мелита показались ей путаными. Он что-то твердил, что Гизельберт сродни Иуде, что он плохой сын и настоящий ловелас. На последнем обстоятельстве он постарался остановиться особо, стал рассказывать, сколь сильно нравится женщинам сын Ренье, но выходило у него это как-то однобоко, и в итоге Гизельберта он представил Эмме как отменного сердцееда, бог весть чем берущего женщин. Умолк, заметив, как она улыбается. Черт, что-то не то он говорит. Ведь глупым бабам именно такие знатные пройдохи и нравятся. Тогда он разозлился, стал твердить, что грех Эмме заглядываться на собственного пасынка.
Она лишь пожала плечами.
– Я так и предполагала, что ты хлопочешь лишь о добром имени Ренье.
Эврар тряхнул ее в злости.
– Дура! Кошка похотливая! Да открой глаза! Он ведь погубит тебя!
Эмма рассердилась. Резко освободилась.
– А может, я этого и хочу! Разве не достаточно я вела жизнь монахини? И разве мой супруг не достоин заиметь пару рогов?
Конечно, Гизельберт вскружил ей голову, пообещал вернуть в мир, к роскоши и славе, поклялся взять под свою защиту. Эх, знала бы она, чего стоят его клятвы! Но Эмма уже не желала слушать Эврара. Ушла, сердито топая по лесенке.
Но Эврар все равно не оставил ее. Все последующие дни он ходил за ней и Гизельбертом как тень, на охоту брал целую толпу, лишь бы они не оставались одни. Видел, как им хорошо вдвоем, как они тянулись друг к другу, словно два стебля. Заметил Эврар и другое. За ним самим неотступно наблюдали люди принца. Это настораживало. Бог весть, что у них на уме. Вон, не уезжают ведь; охотятся, конечно, толково, но что для этих сынков вельмож пешая охота и мясные пиры в глуши Арденнского леса, когда они могли бы и конные облавы в своих землях устраивать. Нет, не охотничьи забавы удерживают их здесь.
Когда погода резко испортилась, все равно не уезжали. Сидели вокруг очага, ели, пили. После душистых рейнских и мозельских вин местная медовуха вызывала у них гримасы. Однако пьянила она их не менее. Гизельберта это волновало. Как бы не сболтнули во хмелю чего лишнего. Но, к счастью, местные напитки скорее валили молодцев с ног, чем развязывали языки. Засыпали, кто где сидел, и Эврар приказывал своим колонам оттащить их в башню. Сваливали их прямо на полу, как поленья.
Сам же Гизельберт почти не пил, занимался исключительно Эммой. Смешил ее, пел, рассказывал забавные истории. Но порой от желания у него пересыхало во рту: какие чарующие глаза газели, какие нежные плечи, какая волнующая грудь!
– Я люблю вас! – неожиданно зашептал он, почти веря в то, что говорит. – Я увезу вас, увезу, как королеву, с целым обозом слуг. Но сейчас у меня нет сил расстаться с вами. Я словно с ума сошел в этом лесу. И пусть Ренье опять проклянет меня – я не отдам вас ему.
У Эммы по спине проходила дрожь. Она слушала эти безумные, шальные речи и едва не умирала от желания склонить голову на плечо Гизельберта, довериться ему, открыть губы его жарким устам. Глядела в блестящие под прядями темных волос колдовские глаза и ощущала себя слабой и счастливой.
Рядом возникал Эврар, разрушая это дивное очарование.
– Госпожа, девочка хочет спать.
Эмма глубоко вздыхала, уходила, не сказав Меченому ни слова. Она почти не разговаривала с ним после его грубости. Укладывая спать Герлок, спрашивала, нравится ли той ее братец.
– Нет! – сердито отвечала малышка.
– Как же так? Ты ведь поначалу улыбалась ему?
– Не нравится! – упрямо твердила Герлок. Била по одеялу ладошкой. – Не нравится, не нравится! Пусть уедет!
Внизу Эврар и Гизельберт украдкой наблюдали друг за другом через дымный очаг. Гизельберт держался расслабленно, старался польстить Эврару, хваля его охотничьих птиц и собак.
– Я бы хотел, чтобы вы уступили мне пару ваших овчарок. За плату, разумеется.
Эврар отказался.
– Зачем же вам столько псов? – удивился Гизельберт.
– Я продаю их епископу Стефану Льежскому.
Гизельберт ничем не обнаружил внезапного волнения. Если Меченый ездил в Льеж, он мог знать, что канцлер Ратбод всюду разыскивает жену своего герцога. Стал осторожно расспрашивать, когда в последний раз Эврар бывал в Льеже. Ответ его успокоил. Оказывается, Меченый и не доезжал до главного города епархии Стефана. Продавал собак для него в небольшом монастыре на реке Урт. Невольно перевел дыхание, рассмеялся.
– Что ж, если вы не продаете собак, то позвольте хоть поохотиться с ястребами.
На охоту с птицами он ушел только с Эммой. Вдвоем. Эврар не сразу заметил это. Завтра день Святого Мартына, надо было отобрать скот для убоя. А когда вышел из сарая, заметил силуэты Эммы и принца с птицами уже у самого леса. Кинулся вдогонку. Тщетно. Едва заметив преследующего их мелита, они поспешили скрыться, попросту убежали.
Эврар одиноко стоял под моросящим дождем. Позвал, отклика не было. Уже тронулся назад, когда заметил приближающихся к нему Гильдуэна и близнецов. Их взгляды не понравились ему. Но тут на тропинке из леса появились возвращающиеся в селение охотники. Несли на плечах привязанную к жерди мертвую косулю. Гильдуэн и близнецы приблизились к ним, разглядывали добычу, смеялись. Эврар какое-то время глядел на них, потом вернулся в усадьбу. Герлок стояла на галерейке, закутанная в плащик из шкур дикой кошки. Вид у нее был невеселый.
– Мама ушла. Теперь она все время с братцем, а я… – она горестно вздохнула.
Эврар глядел на нее и неожиданно заволновался. Ведь до появления Герлок-Адели Гизельберт был единственным наследником Ренье. Вряд ли он обрадовался, узнав, что у отца есть еще ребенок. Хотя и дочь. И непризнанная дочь. Сомнительно, что Гизельберту захочется прилюдно объявить о своей сестре, и вовсе невероятно, что захочется делиться наследством. Значит, все его благородные речи о том, что, памятуя о грустной судьбе приезжей герцогини, он возжелал восстановить справедливость и объявить об Эмме, не имеют под собой реальной подоплеки. Что же тогда нужно этому волчонку?
Эмма и Гизельберт вернулись в усадьбу после полудня. Без дичи. Мокрые и счастливые. Глупо улыбались друг другу. Одного ястреба с ними не было.
Эврар в ярости затащил Эмму за амбар.
– Что, уже спарилась с ним, сучка?
Он едва не ударил ее. Она разозлилась.
– Какое тебе дело, Меченый? Ну, если хочешь знать, не было ничего. Не рогат твой герцог, не рогат! Однако, смею заверить, я-то уж постараюсь украсить его лысое темя парой ветвистых отростков!
От пощечины она едва не отлетела к стене. Задохнулась от возмущения.
– Ты не имеешь права!
Да, он не имел. И Ренье сам выгнал Эмму, но Эврар злился, сам не зная на что. И резко стал выговаривать Эмме за потерю птицы. Самую лучшую ведь утеряли.
– Иди поищи ее у белой скалы, – выпалила Эмма. – Была у меня забота лазить за ней по уступам.
– Пойду, – прошипел, топорща усы, Эврар. – Ночь проведет в лесу, совсем одичает. Мне птица дороже тебя. Видеть тебя не могу!
Он ушел, захватив вабило. Шел быстро, не оглядываясь. Ко всем демонам!.. Он злился на Эмму, на птицу, на себя за то, что не сумел дать понять Эмме, что ей нечего ждать от Гизельберта. Пробирался по сырому притихшему лесу, пока не вышел к скале на склоне горы. Птицу заметил сразу. Сидела, мокрая и нахохлившаяся, на выступе, среди цепляющихся за скалу молоденьких деревьев поросли. Эврар даже умилился, увидев ястреба. Он любил свою живность. Когда-то любил своих лошадей, теперь любил своих псов, своих птиц. А этого, рябенького, сам выучивал, таскал на руке, кормил, не спал ночью, когда птица болела. Нет, он вернет ее непременно.
– Ку-у-ку, ку, – принялся подзывать ястреба Эврар. Замахал вабилом. Тщетно. Эврар понял, что птица наелась и, сытая, не реагирует на зов. Да и конечно – этот ястреб был прекрасным охотником, добычу брал без промаха. Видимо, успел полакомиться, пока эти двое были заняты друг другом.
Грубо выругавшись, Эврар стал спускаться по уступам. На миг замер. Показалось или нет – но где-то он явственно различил голоса. Нет, все тихо. Дождь был мелкий, как туман, в его дымке все казалось серым – лес, небо, скала. Даже желтые листья на подлеске и внизу у скалы выглядели блеклыми, поникшими от влаги. Спускаться было сложно, да и не так ловок был уже Эврар. Кряхтел. А тут еще глупая птица, подпуская его совсем близко, в последний момент отлетала в сторону.
Наконец ему все же удалось поймать начавшую подремывать птицу, и, надев на пищавшего ястреба клобучок, он стал осторожно взбираться наверх. Это было делом нелегким, особенно учитывая, что одна рука у него была занята. Он устал, даже в пот бросило. Теперь, с возрастом, подобная усталость стала накатывать на него все чаще и вызывала в старом воине чувство потаенного стыда. Однако он почти взобрался на скалу, когда сверху вдруг посыпались камешки, и он понял, что там кто-то есть.
Медленно поднял голову. Так и есть. Люди Гизельберта – Гильдуэн, Матфрид и близнецы. Глядели на него, нагло оскалясь.
Эврар внутренне сжался и про себя обозвал себя глупцом. Ведь не забыл еще, как они уже пытались выследить его. А теперь… Их намерения не вызывали сомнений. Увидел, как Матфрид Бивень медленно вынул меч. Гильдуэн довольно кивнул.
– Надоел ты нам, старый сыч. Да и пора тебе уже пожариться в преисподней.
Эврар отшатнулся. Но Гильдуэн лишь засмеялся. Мелит еле держался, упираясь ногами в выступ, цеплялся свободной рукой за край утеса. Но когда Матфрид занес меч, вдруг рывком сорвал клобук с головы птицы, кинул прямо в улыбающееся лицо Бивня.
– Пошел!..
А сам стал падать. Ударился боком о выступ, скатился далее, чувствуя, как колючки дерут тело, как, набирая скорость, тело несется далее, ударяясь и переворачиваясь.
Эврара спас куст. Он зацепился за него на полдороге, и хотя это и не остановило падения, но смягчило его. Колючая ветка хлестнула по горлу, и он опять покатился, задыхаясь от боли и ожидая, что любой последующий удар будет последним.
Внизу тек быстрый ручей, весь в острых обломках скал. Но Эврар угодил на единственный плоский из них. Видимо, не пришел еще его смертный час. Но, побитый и истерзанный, он даже не сразу это понял. Был оглушен, почти бездыханен. Но как сквозь мглу видел крошечные фигурки на фоне неба над скалой.
«Сейчас спустятся и добьют меня», – лениво и безразлично подумал он. Но нет. Они остановились на утесе, столпились вокруг что-то кричавшего Матфрида. Потом ушли.
Эврар даже не мог понять, сколько он так пролежал. Не было сил пошевелиться. Да и мог ли он? Наверняка весь изломался. Но постепенно шум воды стал слышен отчетливее, а ее ледяные струи, перекатывающиеся через валун, на котором он лежал, окончательно привели его в чувство. Попробовал пошевелиться, потом сел.
Тело болело и саднило, одежда была изорвана в клочья, кое-где в крови от царапин и порезов. Но сам-то он не пострадал. Только голова гудела как котел. Но постепенно холод и сырость окончательно привели его в чувство. Только теперь заметил, что вокруг уже окончательно стемнело. Встал. Дивно, но, несмотря на острую боль от ушибов, он вроде и не пострадал. Пожалуй, ему стоило бы помолиться – Богу, духам леса, охранившим его, или даже возблагодарить дьявола, не надоумившего убийц добить его. Но молиться он не стал. Осторожно пошел, стал искать тропу наверх.
Он окончательно замерз. Да и с головой было словно не все в порядке. Заметил, что не может определить, где находится. Просто шел, не зная куда. Движение хоть согревало.
Лес казался нескончаемым и опасным. Где-то рыкнула дикая кошка, слышалось завывание волков, да и собирающиеся в стаи молодые кабаны, рыхлящие землю, могли вспороть и одинокого путника. А с ним и оружия, кроме охотничьего ножа, не было, но, когда он привычным жестом положил на его рукоять ладонь, сразу почувствовал себя увереннее, даже взбодрился.
Когда в чаще заметил отблеск огня, не сразу понял, где и находится. Но пошел на его свет, пока не остановился как вкопанный. Даже рот открыл – не то от изумления, не то от страха. Он узнал место. Заброшенная хижина Видегунда, дикое, проклятое место, куда никто не осмеливался ходить. Но сейчас сквозь затянутое пузырем окошко явно просвечивал огонь. В хижине кто-то был.
У Эврара волосы зашевелились на голове. Уж не вернулся ли красавчик-оборотень в свое жилище? Мелит медленно стал пятиться к лесу, когда дверь открылась и на пороге появился человек. Не Видегунд.
У Эврара вдруг словно что-то щелкнуло в голове. Он сразу узнал его. Леонтий – грек. Стоял, кутаясь в накидку, потом подошел к жующей у яслей лошади, подсыпал корму. А Эврар-то сначала со страху – фу-ты! стыдно сказать – и не заметил ее.
Меченый весь напрягся. Мысль заработала предельно ясно. Леонтий после ухода от Ренье примкнул к Гизельберту. Может, он и выследил Эмму и теперь ожидает здесь своего хозяина. Чтобы не спугнуть ее, не развеять то глупое очарование от Гизельберта, в каком – черт побери! – словно увязла рыжая. Да и с принцем они встретились как раз недалеко отсюда. Эврар быстро выхватил нож и крадучись двинулся к Леонтию. Тот ощутил чье-то присутствие слишком поздно, оглянуться не успел, когда Эврар сильно оглушил его ударом рукояти ножа в висок.
Когда пришел в себя, то был уже связан по рукам и ногам ремнями от чересседельных сумок и своим же поясом. Эврар не преминул это сделать, памятуя, что, несмотря на кажущуюся хрупкость, грек силен и ловок. Сам же он после встречи с людьми Гизельберта себя не чувствовал готовым к схватке. Но хотя тело и ныло, однако после того, как он, пока Леонтий приходил в себя, подкрепился ужином, что состряпал себе грек, силы все же восстановились. И теперь Эврар беззастенчиво попивал чужое вино из кожаных мехов – сладкое, густое, не то что местные настойки из трав – и ощущал, как после каждого глотка кровь словно быстрее течет в жилах.
Огонь в открытом очаге посреди хижины пылал ярко и высоко. Эврар, озябший в лесу, развел его посильнее. Было светло, и Меченый сразу заметил, когда грек стал приходить в себя, как повернул к нему голову и теперь смотрит широко открытыми глазами, не мигая. По взгляду понял, что тот узнал его.
– Давненько не виделись, Лео.
Он сразу понял, что грек уже не в том привилегированном положении, что при Ренье. Исчез его прежний лоск, одет без обычного щегольства. Выглядит испуганным и жалким. И есть от чего. Эврар не собирался с ним разводить церемонии. Велел рассказывать, что он делает в лесу. Грек молчал. Видел, что и с Эвраром не все ладно. Мокрый, изнуренный, шея расцарапана в кровь, одежда изодрана. Видимо, несладко ему пришлось с людьми принца. И Леонтий не собирался ничего говорить. Не из преданности, скорее из неприязни. Что хочет от него этот изгнанный палатин? Что возомнил о себе? Леонтий не знал, что там у них произошло, но понял, что Эврару пришлось туго. А значит, скоро их найдут и лучше не уступать.
Эврар не спеша отложил мехи. Они с Леонтием слишком давно знали друг друга, чтобы почти угадывать мысли один другого. И Меченый понял, что Леонтий рассчитывает на покровительство принца. Зря. Сейчас они одни, и он, Эврар, не станет ждать, пока кто-то вмешается в их встречу. Да и не желает он упускать предоставленный случай все выведать.
– Не хочешь говорить, Лео? Ладно. Я всегда недолюбливал тебя, однако и у тебя было чему поучиться. По крайней мере тому, как заставлять неразговорчивых развязывать языки.
Когда мелит взял его за кисть руки и потянул, Леонтий не сразу и понял его намерения. Только округлил от страха глаза, когда увидел в руке Эврара нож. И в следующий миг уже зашелся истошным воплем. Руку обожгло, как огнем, а на месте мизинца зияла кровавая отметина и кровь залила остальные пальцы.
– Чего же ты так орешь, Лео? – с издевательским спокойствием осведомился Эврар. – Сам-то небось, когда пытал других, едва не мурлыкал от удовольствия.
Он резко рванул грека за стягивающие его веревки. Близко глядел в расширившиеся от ужаса глаза. Видел даже бисеринки пота у того на переносице.
– Буду резать тебя медленно. Кусок за куском, пока не расскажешь мне, что нужно здесь Гизельберту.
Бросил опять на лежанку. Огладил свои усы. Даже усмехнулся, брезгливо, неприятно.
– А если расскажешь – может, и отпущу. Так что думай.
И тогда, плача и заикаясь, Леонтий заговорил. Эврар слушал и мрачнел. Скрывал за невозмутимой неподвижностью гнев и изумление. Да, долгонько же он прозябал в лесу, не знал, что герцога Длинную Шею хватил удар и теперь он – полупарализованная развалина. Но даже в таком состоянии герцог все еще признанный правитель, и для лотарингцев существенно – кого этот человек, столь долго руководивший ими, назначит своим преемником. А вот Гизельберт этого не понял, повел себя с приехавшим к нему отцом непочтительно. И Ренье поклялся, что проклянет его, что не признает своим преемником, а все свои земли, титулы и имения отпишет дочери. Поэтому-то Эмму с дочерью и ищут везде, где только можно. Конечно, принцесса еще дитя, но ежели ее разыщут и обручат с сыном Рикуина Верденского, то граф сможет быть регентом при ней, а у него достаточно сторонников, которые признают его власть. Ренье-то недолго осталось жить, это все понимают. А Рикуин – та кандидатура, что сможет противостоять непопулярному во многих землях Гизельберту.
– Короче, – перебил мелит. – Что собирается сделать принц с сестрой?
Спросил, и сердце заныло от страха за свою любимицу. Но ответ Леонтия успокоил. Гизельберт суеверен, побоится взять на себя такой грех, как убийство сестры. А вот доказать, что она, возможно, и не сестра ему, нужно. И для этого следует опорочить Эмму. Ведь малейшего подозрения для Ренье будет достаточно, чтобы отречься от дочери. И если Эмма окажется распутницей…
– Да она толком и не изменяла Ренье! – вспылил мелит. – Я сам могу поклясться в ее безупречном поведении…
И осекся. Вспомнил, как эта рыжая дура млела от любезностей Гизельберта. И если сын докажет отцу, что был любовником мачехи…
Он почти со злостью подбросил и поймал нож. Но Лео воспринял это как очередную угрозу для продолжения пытки. Забился, закричал:
– Я все скажу! Все!
Тараторил, задыхаясь. Даже его акцент стал сильнее замечен.
– Гизельберт приехал со своими людьми не зря. Все они из хороших семей. И если все присягнут, что имели связь с ней, не важно: было ли это полюбовно или по принуждению, то ее имя будет опорочено, и Ренье поймет, что тогда даже Рикуин Верденский засомневается, будет его дочь благородных кровей или нагулянная рыжей потаскухой невесть от кого. Ведь все они – и Гизельберт, и Матфрид Бивень, и молодой Адам из Мезьера – приехали именно для того, чтобы потом иметь возможность дать над Библией клятву, что имели плотскую связь с Эммой… Ох!..
Он едва не завизжал, когда Эврар рывком поднял его на ноги. Тряхнул.
– Они что, хотят ее… Они все…
Он даже замер. Понял, отчего принц приказал избавиться от него, единственного защитника Птички. И теперь она там одна, с этими исходящими похотью кобелями… А ведь он замечал, как они едва не облизываются, глядя на нее. Приписывал это особой манящей прелести Эммы, что заставляет мужчин вожделеть ее, да и обычной разнузданности приверженцев Гизельберта. Но ведь и подумать не мог, что принц столь не уважает своего отца, что готов… Проклятие! А ведь Гизельберт и впрямь выглядит едва ли не влюбленным. Даже шикал на своих приятелей, когда те выходили за грани приличий при его мачехе.
Эврар был так поражен, что на какой-то миг забыл о Леонтии. Словно бы и не видел его. И грек это отметил, как и то, что от резкого рывка удерживающая запястье веревка ослабла. И когда Эврар отвернулся к огню, стал стараться высвободить руки. Даже о боли в поврежденной кисти словно забыл.
Теперь Меченый стоял к нему спиной, между ним и пылавшим, обложенным булыжниками очагом на небольшом подиуме. И едва Леонтий освободился, что есть сил толкнул воина в спину. Резко, неожиданно. И тут же, схватив один из булыжников очага, занес его для удара.
Если Эврара что-то и спасло, так это сырая одежда, едва успевшая затлеть. А еще не подвела привычная сноровка. Он откатился быстрее, чем грек опустил камень. Но ноги Леонтия по-прежнему были стянуты ремнями, и тот потерял равновесие, почти упал на огонь. И тотчас Эврар навалился сверху, вдавил его лицом в уголья. Леонтий выл и вырывался, но Эврар отпустил его, лишь когда на греке загорелась одежда. Сам отскочил, тряхнув обожженными руками. И тут же ему пришлось увертываться от вскочившего, ничего не видевшего, не соображающего, извивающегося в горящих одеждах Леонтия.
Хижина была невелика, и Эврар кинулся к выходу. Леонтий же кричал не своим голосом, налетал на стены, упал, стал кататься по земле в горящей одежде. Какое-то время Меченый наблюдал эту жуткую картину в проем двери. У него не было ни малейшего желания спасать грека, да это уже бы и не помогло. Он увидел, как вспыхнули шкуры на лежанке, как огонь стал лизать бревна стен. Хижину окончательно заволокло дымом. И сквозь этот дым звучал отчаянный, безумный крик Леонтия.
Эврара передернуло. Он отвернулся и пошел отвязывать заволновавшуюся, испуганно бьющую копытом лошадь грека. Когда он отъезжал, Леонтий еще выл, но хижина горела все сильнее, и вскоре треск воспламенившихся резных строений заглушил последний стон оставшегося внутри. Но Эврар уже не думал о страшной кончине Леонтия. Размышлял о том, что в сыром лесу пламя не сможет распространиться, что опять от Леонтия ему достался неплохой конь, что вряд ли в глуши пожар привлечет чье-либо внимание. А главное, думал о Герлок и Эмме, прикидывал в уме, что может предпринять, чтобы спасти их от Гизельберта.

Глава 10

Когда настали сумерки, Эмма стала взволнованно поглядывать на лес, ожидая Эврара. И ругала себя за это. Какое ей дело до Меченого, когда он смел так вести себя с ней? И тем не менее тревога не покидала. Он ушел искать своего ястреба, но она помнила, что это было только предлогом – он ушел, чтобы не видеть ее, не замечать, как ее тянет к сыну Ренье. Ибо Эврар был и оставался прежде всего человеком герцога, и ему было нестерпимо видеть, как жена его господина и принц готовы предать Длинную Шею, готовы преступить последний рубеж.
Но почему бы ей не изменить Ренье? Почему она должна хранить верность забывшему ее супругу? Ведь Гизельберт привлекателен, мил, ласков, он обещал ей вернуть то, чем обделил ее Ренье. А главное, он был ей ровней, она не ощущала, что роняет свое достоинство, отвечая на его внимание. Сегодня в лесу она поняла это. Сильное и уверенное прикосновение Гизельберта покорило ее. И она даже ощутила разочарование, когда он отпустил ее, разжав объятия.
– Нет, не здесь, – прошептал он. И она согласно кивнула.
Сырой, мрачный лес, в котором они были одни. Совсем одни. И уже ничей взгляд не следил за ними, никто не мог спугнуть их жутким воем. Они шли и улыбались друг другу с видом заговорщиков и, конечно, совсем забыли об улетевшем ястребе. Даже не вернулись за ним. Они пошли назад, в селение, и Эмма не знала, благодарить ли ей Гизельберта за то, что он не взял ее сразу, или упрекать.
А потом был гнев Эврара, его грубость и злость, которые только еще больше настроили ее на решимость, на желание поддаться молчаливому призыву в глазах Гизельберта. И еще она хотела отомстить Ренье… отомстить Ролло за пренебрежение к ней. А может, ей просто захотелось нежности и любви, захотелось дать разгореться тому потаенному огню, что так долго бесцельно тлел в ее теле, не имея выхода. Однако в усадьбе Гизельберт точно сторонился ее, отсел в сторону, даже словно бы и не хотел с ней общаться. И это задело ее. Ей не хотелось больше соблюдать приличия, ей хотелось просто стать женщиной. Любимой и желанной…
Поэтому волнение за пропавшего Меченого отвлекло ее от грешных мыслей, дало возможность взять себя в руки. А ведь до этого она была как шальная. Даже люди принца заметили ее нервозность. Глядели на нее как-то странно. Она увидела, как Гизельберт словно разозлился на них, отвел в сторону, что-то им говорил.
И она стала думать об Эвраре, то и дело выходила на галерею, глядела на лес, поджидая его. Со столь опытным воином ничего не могло случиться, и все же Эмма переживала. Особенно, когда четверо уходивших охотиться людей принца вернулись из лесу без дичи, а щека огромного Матфрида Бивня была столь изувечена и разорвана, что Эмме пришлось наложить на нее швы и даже кричать на него, чтобы он взял себя в руки и не так выл и стонал, пока она зашивала ему лицо.
– Он напоролся на сук, – пояснил Эмме Гильдуэн с родимым пятном в пол-лица.
Однако Эмме не очень-то в это верилось. Это явно был след от когтей. Просто они не решаются сказать ей о неудаче на охоте. И она опять подумала об Эвраре, пошла к тропе, ведущей к лесу.
Быстро темнело. Дождь прекратился, но в воздухе держалась сырая, зыбкая мгла. Эмма стояла у дальнего плетня в селении, глядела на мрачный лес. Эврар ушел разозленным. Теперь он может и не появиться до утра, будет упрямо искать своего питомца. Однако если он не вернется к рассвету, она соберет людей на его поиски. Пусть Эврар груб и непочтителен, но он все же ее друг, она многим обязана ему. Да и могла его понять. Ведь несмотря на его обиду на Ренье, он все же не может простить ей ее явной симпатии к пасынку. По всем законам – христианским и людским – она не должна изменять супругу с Гизельбертом, ибо это будет считаться кровосмешением. Но, видно, она совсем одичала в этой глуши, раз ее так потянуло к сыну Ренье.
Она стояла, зябко кутаясь в шерстяное покрывало, однако едва сзади послышались шаги, ее словно окатило горячей волной. Даже не оглянувшись, поняла, что это Гизельберт. Она прямо физически ощутила тягу к нему. С трудом заставила себя не оглянуться.
– Эмма…
Она не смотрела на него. Лес поднимался мрачной, безмолвной стеной. Эврара не было, и его отсутствие словно давало ей разрешение на безумство. Стараясь говорить спокойно, она сказала Гизельберту, что волнуется за Меченого.
– Да черт с ним, – равнодушно произнес принц. – Если не придет, завтра отправимся на поиски.
Ей нравилось, что он так понимал ее. Как и нравилось то, что он все же пришел. Она чувствовала, как он смотрит на нее, и от этого взгляда у нее начинало гулко биться сердце. Он стоял совсем близко. Потом ласково провел по щеке Эммы тыльной стороной пальцев и повернул ее лицо к себе.
– Эмма, я понимаю, что это грех, – шептал он, склоняясь к ней, и она как завороженная глядела на его маленький пухлый рот. – Я понимаю все, но, клянусь землей, небом и солнцем, не знаю, чем мы задолжали ему… Я имею в виду Длинную Шею. Ему ведь и дела нет ни до тебя, ни до меня. Почему мы не можем быть вместе, раз хотим этого?
Она глянула в его блестящие глаза, увидела в них страсть и ощутила, как в ней самой нарастает желание. И Гизельберт понимал, что с ней происходит, она уже не могла с этим бороться. Не могла противиться тяге вырваться из одиночества, в котором жила так долго. И когда Гизельберт обнял ее, она с жаром ответила на его поцелуй. Поцелуй получился страстным и почти болезненным. Они не имели права быть вместе, но запрещенность близости делала ее еще более желанной. Ах, только бы Гизельберт вновь не отпустил ее. По тому, как он обнимал и целовал ее, она поняла, что слова Эврара о нем как о покорителе женщин были правдой, но она знала и как сама она хороша, каким магнетическим влиянием на мужчин обладает. И когда он прошептал, что она слаще меда, она лишь улыбнулась.
– И ты тоже, – пробормотала в ответ, запутавшись пальцами в его черных мягких волосах.
– Тогда оставь сегодня дверь открытой, – все еще задыхаясь от поцелуя, попросил принц. – Пусть моя сестренка с нянькой ночуют внизу. Допусти меня к себе.
Слабая дрожь в его голосе заставила ее обезуметь от страсти. Она так хотела его, что у нее разболелось сердце. Да, она сделает все, как он скажет. Она полностью покорилась. Она будет принадлежать ему, а он – ей… Это свяжет их, а потом он увезет ее. Он не сможет больше жить без нее, и он защитит ее от гнева Ренье. Непокорный Гизельберт… Непокорный отцу, но не ей. Она сумеет сделать его послушным. Как это удавалось ей с другими, самыми дерзкими и самоуверенными: Ролло, Эбль Пуатье и… Гизельберт. Ей всегда нравились такие сумасбродные упрямцы.
Когда она ушла, Гизельберт какое-то время вынужден был стоять, ухватившись за изгородь. Дьявольщина – что эта женщина сделала с ним! Ему не следовало забывать, что она его враг, что ее дочь – препятствие для его честолюбивых замыслов, что он уже пообещал эту женщину своим друзьям. Ведь разве не ради этого прибыли они в эту глушь? Им надо было уничтожить ее, смять, ввалить в грязь, чтобы она уже никогда не смела подняться, не смела подать голос в защиту своих прав… прав своей дочери. И все же когда он обнимал ее, он хотел лишь одного – чтобы она любила его, чтобы принадлежала ему безраздельно. И он не желал уступать никому. Проклятье, что за колдовской воздух в этих лесах, раз он ради этой рыжей был готов пойти наперекор даже терпению своих людей!..
И все же, когда через какое-то время к нему приблизился Гильдуэн, Гизельберт уже смог взять себя в руки. Спросил, улыбаясь:
– Как там Бивень? Все еще стонет и жалеет себя? С его-то физиономией он не сильно пострадает, даже приобретет шарм.
Но Гильдуэн не желал шутить. Глядел на принца серьезно, почти с вызовом.
– Матфрида сейчас интересует, не зря ли он пострадал, служа тебе? Не передумал ли ты делиться обещанной наградой?
– Ха! – только и ответил Гизельберт. Но за показной веселостью крылась злость. Сейчас он почти ненавидел своего верного Гильдуэна, ненавидел их всех. Почему это он должен выполнять их причуды? Почему он, принц Лотарингский, должен считаться с ними?
Но Гильдуэн напомнил, почему. Да, они все его друзья, они преданы ему и будут держаться за него, пока сочтут, что это им выгодно, что он стоит того, чтобы они были верны ему, даже вопреки воле Ренье. И до сих пор он оправдывал их надежды, был щедрым и покладистым принцем, давшим им понять, что они не ошиблись, выбрав его господином. Но ему не следует забывать, что без них он ничто, проклятый сын, которому герцог готов отказать в наследстве. А за каждым из них стоят их семьи, их роды, их войска. И все это может пригодиться Гизельберту уже в ближайшее время. Поэтому хочется верить, что принц будет достаточно разумен, чтобы не пренебрегать их преданностью. И считаться с ними до конца.
Гизельберт в гневе стукнул кулаком по плетню. Даже затарахтели одетые кое-где на колья изгороди пустые горшки.
– Черт бы вас всех побрал, Гильдуэн! Неужели вы готовы восстать против меня ради рыжей девки?
– Ты ее нам обещал, – спокойно, но твердо напомнил Гильдуэн. – Мы ждали, покуда возможно. Но, видимо, ты готов сам полакомиться сливками и не дать нам даже облизать горшок.
И он с усмешкой снял с кола одну из пустых посудин, пару раз подкинул на ладони, а потом резко бросил прочь. И сделал это с невольно прорвавшейся злостью. Горшок так и разлетелся на мелкие кусочки.
Гизельберта охватила грусть. Он не любил чувствовать себя слабым и зависимым. Ради этого он пошел даже против своего отца, а выходит, попал в такую же зависимость от своих людей. Да и в самом деле, кто он без своих приверженцев? И так ли уж много значит для него рыжая красавица, что он готов лишиться своего окружения, лишиться той силы, что дает ему возможность противостоять Длинной Шее и иметь в своем влиянии почти полгерцогства, отчего Ренье волей-неволей вынужден считаться с ним. И он не мог отказаться от этого ради минутной прихоти. Но все же – боже правый! – отчего же ему так тяжело?
Однако он по-прежнему улыбался по-мальчишески весело и беспечно.
– Скажи мне лучше, друг мой, уверен ли ты, что этот старый воин не сможет нам помешать?
Гильдуэн потер пятно на щеке.
– Я сам видел, как его тело билось о выступы, когда он падал с утеса, как неподвижно застыло внизу, на острых камнях. Но Матфрид так орал, боясь, что потерял глаз, что мы были заняты только им. Это было забавно, но отвлекло нас от старика. Хотя, упав с такой высоты, он скорее мертв, чем жив.
– Надо было удостовериться, – ласково похлопал его по плечу принц.
– Какого дьявола? Что для нас этот седой вояка?
– Ты спрашиваешь? Не следует забывать, что господин здесь он, а не мы. Эти дикие люди чтут его, как и чтут мою мачеху. В Арденнах странные законы. Женщины этих людей несут на себе все бремя домашних забот, однако их мужчины относятся к ним уважительно. А госпожа Эмма – их целительница, их Звезда – наиболее почитаемая особа в округе.
Даже во мраке было видно, как нахмурился Гильдуэн. Но принц не глядел на него. Видел выступающие в темноте кровли усадьбы, слабые тени окружающего ее фруктового сада. Эмма рассказывала, что все эти яблони и абрикосы были пересажены в усадьбу из леса и стали буйно плодоносить, ухоженные рукой человека. Да, она много сделала для этих мест. Здесь, в самом сердце леса, она подняла целую усадьбу, умудрилась превратить ее в жилой дом. Богатый дом с частоколом, службами, даже с решетками на окнах. Не хуже, чем виллы в окрестностях Меца. И ее дом выглядел почти элегантно на фоне крытых соломой крестьянских хижин, с двускатной высокой кровлей, каменными башнями, крытой галереей, мощными воротами с черепичным навершием и резными столбами по бокам. Даже в этой глуши она умудрилась остаться госпожой, подняться над дикостью местных обычаев.
– Какая бы из нее могла получиться герцогиня! – неожиданно с невольным восхищением произнес Гизельберт.
Гильдуэн вплотную приблизился к нему. Сказал с наигранной любезностью:
– Что ж, мессир, давайте же выкажем ей свое почтение и уедем. Но для начала вы все же одарите ее своей любовью. Вы ведь уже условились с ее милостью? Не иначе, как поэтому она уложила спать девчонку с нянькой в нижнем доме.
Гизельберт резко вздрогнул. Глядел на тусклый свет, пробивающийся в окошке башни Эммы. И вдруг понял, что ни о чем больше не может думать, только как об ожидавшей его женщине. И ощутил, что не в силах больше ждать.
Он почти бегом кинулся к усадьбе, рывком распахнул дверь, нервно отбросил меховой полог прохода. Пламя в открытом очаге сразу заметалось. В полумраке дома пахло кислым молоком и дымом. Дебелая нянька уже уложила ребенка и о чем-то болтала с попивающим мед аббатом Дрого. Остальные люди принца тоже еще сидели за столом, оглянулись на принца, но он словно не видел их. Перешагивая через разлегшихся на полу собак, кинулся к лестнице. Мельком увидел хромого управляющего, укладывавшегося спать на лежанке с женой и дочерью. Ему и в голову не пришло, что стоит дождаться, пока все улягутся. Он сгорал от желания быть там… с ней.
Эмма стояла у огня, расплетая косы. Гизельберт замер – такой легкой, яркой, словно золотистой показалась она ему. Жена его старого отца. Сколько ей лет – двадцать, двадцать пять? И, спотыкаясь о меховые коврики, он шагнул к ней, протянул руки, обнял.
– Я не отдам тебя никому! Ты будешь только моя…
Эмма почти не понимала, что он говорит. Но его тихий срывающийся шепот окутал ее волной тепла, и все остатки сомнений рассеялись. Гизельберт был невысок, почти одного роста с Эммой, но сила его рук, его несдерживаемая страсть, жадность, с которой он привлек ее к себе, заставили почувствовать себя слабой и покорной ему. Она была пленницей одиночества, и вот пришел освободитель, и Эмма глядела на него как зачарованная, пока глаза ее счастливо не закрылись и она не доверилась его рукам, не думая больше ни о чем.
От бесконечных жгучих поцелуев губы Эммы стали красными и припухшими, а Гизельберт продолжал целовать ее – глаза, щеки, лоб, подбородок. Легонько покусывая ее мочку уха, он заставил ее застонать и сам застонал, легко поднял ее, отнес на ложе, медленно опустил, не отрывая от нее губ. Потом лег рядом, едва касаясь ее груди своей грудью и продолжая осыпать поцелуями.
Да, в любовных играх этот мальчик был не новичок, она поняла это, когда заметила, что на ней совсем не осталось одежды. И тотчас сама судорожно стала стягивать с него тунику. Она так хотела касаться его, быть к нему ближе, еще ближе… Ничего и никто теперь не сможет помешать им. Ведь он приехал сюда из-за нее, приехал к ней… Это была ее последняя мысль, а потом остался лишь он, его лихорадочные поцелуи, ненасытные ласки, тяжесть его тела, и, наконец, пришло то невероятное блаженство, которого она была лишена так долго, когда весь мир расплылся и лишь глубоко в ней нарастала теплая волна, и ее понесло куда-то ввысь, пока она не вскрикнула, не в силах сдержать себя в блеске этого ослепительного наслаждения.
Приподнявшись на локтях, Гизельберт пораженно разглядывал женщину, которая медленно приходила в себя. Ее разметавшиеся огненные волосы, влажные губы, полузакрытые глаза. Он видел кожу ее шеи, нежные полушария груди со шрамом… У него еще никогда не было женщин со шрамом. Такой изъян на столь совершенном теле. И это опять возбудило его, черт возьми – он вновь хотел ее. Неудивительно, что даже его старого отца смогла воспламенить эта женщина. И он вновь набросился на нее, почти грубо, даже не обратил внимание на ее легкий протест, однако не останавливался, пока ее дыхание вновь не стало сбиваться, и он опять наблюдал за ней, упиваясь зрелищем, чувствуя, как она, словно помимо воли, отвечает на толчки его тела, и ощущая удовольствие от ее полной покорности, от готовности принадлежать ему безраздельно. И он не смог сдержать ликующего крика и сильно укусил ее в губы, рыча и задыхаясь одновременно.
Эмма только потом ощутила боль, словно с недоумением провела пальцами по губам. Он смотрел на нее, смотрел странным напряженным взглядом, и она улыбнулась ему, все еще чувствуя привкус крови. Однако ее тело было словно сломлено блаженной усталостью, она не хотела возмущаться, она была благодарна ему за доставленное удовольствие. Поэтому ощутила себя неуютно, когда он отодвинулся, сел.
– Мой принц… – Она ласково провела кончиками пальцев по его спине. Так и не поняла, отчего он так глубоко и протяжно вздохнул и почему-то отстранил ее руку.
– Тебе было хорошо со мной?
Он как-то странно поглядел на нее через плечо. Теперь, когда прошел порыв страсти, он видел все иначе. Он даже стал все воспринимать по-другому. Но невольное волнение в ее глазах словно задело что-то в его душе, и он опять ощутил предательскую нежность. Проклятье, он не может быть слабым. Он всегда должен помнить, что привело его к ней. И Гизельберт засмеялся сухим, нервным смехом.
– Эмма, ты любишь меня?
Она чуть нахмурилась, и ее медлительность рассердила его.
– Ты любишь меня?
– Не знаю, мой принц. Но мне кажется, я смогу полюбить тебя.
Она заставила себя улыбнуться, но теперь он был серьезен.
– Тогда могла бы ты сделать для меня кое-что?
Кое-что? Что же он еще от нее хочет? Она пожала плечами, все так же улыбаясь и не сводя с него глаз.
Гизельберт встал и стал торопливо одеваться. Она смотрела на него с легким удивлением.
– Ты уже уходишь? Разве не останешься со мной?
Он как раз надевал через голову тунику. На миг замер. Потом резко натянул ее. Еще взлохмаченный, улыбающийся, глядел на нее.
– А ты бы хотела, чтобы я остался?
– Да. О да. Иди ко мне.
Но он проигнорировал ее протянутые руки. Резко встал. Вышел.
Она все еще ничего не понимала, когда услышала, что он возвращается. Но не один. Она торопливо набросила на себя одеяло.
Зачем он привел их сюда? Всех. Они глядели на нее так, что она испугалась.
– Гизельберт?
Он, улыбаясь, сел на край ложа.
– Ты прекрасная возлюбленная, рыжая Эмма. Но эти люди – мои ближайшие подданные, и у нас принято делиться всем. Даже женщинами. Поэтому я попрошу тебя оказать те же милости, что ты оказывала мне, и этим людям.
Эмме показалось, что она сходит с ума. Глядела на них, еще не в силах поверить, что это не страшный сон. Перевела взгляд на принца.
– Гизельберт?
И замерла, увидев жгучую печаль в его потемневших глазах. Почти боль.
– Я обещал им тебя, Эмма. И не могу нарушить слова.
Она пыталась вздохнуть, но дыхание давалось словно с трудом. А потом появилось ощущение, будто что-то треснуло в груди. Она поняла… поняла, что опять попала в ловушку. Тяжело подняв веки, взглянула на Гизельберта. И он едва не пошатнулся от безграничного презрения в этом взгляде. Но заставил себя сдержаться, продолжая глядеть на нее с решительным спокойствием господина. Пока не сдавило грудь, и он отвернулся.
Его люди стояли рядом. Их глаза горели, слышалось тяжелое дыхание. Аббат Дрого первый шагнул вперед, навалился коленом на кровать так, что она скрипнула.
– Какой ягненочек! – И тут же отшатнулся. – Чертово семя! Да у нее нож!
Это был нож Гизельберта, с его пояса, которым он не успел опоясаться. Но держала его Эмма так, что сразу было видно: она не побоится пустить его в ход. Глаза ее сузились, ноздри трепетали. Забившись в изголовье кровати и даже не обращая внимания на свою наготу, она заслонилась ножом и, едва Гизельберт попытался схватить ее, резко взмахнула, резанув принца по запястью.
– Проклятая сука! – выругался он, слизывая кровь.
Она глядела на них с затравленной решимостью.
– Вас семеро, но, клянусь небом, вам трудно будет справиться со мной, и я буду отбиваться, пока смогу, буду кричать, пока не всполошу всю округу. И смею заверить – здесь найдутся люди, которые придут мне на помощь.
Они переглянулись. Могло быть и так, как она говорит. Но могло быть и иначе. Однако стоило ли рисковать?
– Отдай нож, Эмма, – спокойно произнес Гизельберт, и в его голосе прозвучали властные нотки его отца. Но кровь все еще сочилась из пореза на его руке, и он не решился повторить попытку. Он взглянул в прищуренные глаза Гильдуэна, на красовавшуюся рубцом физиономию Матфрида, на напряженные лица близнецов. Конечно, им не составит труда разоружить ее, даже попытаться зажать ей рот. Но эта дикая кошка будет сопротивляться, вырываться и кричать, пока и в самом деле не всполошит всю округу.
И внезапно Гизельберт даже ощутил гордость, что она, которая недавно так покорно и с охотой отдавалась ему, готова до последнего обороняться от его людей. И, глядя на своих людей, пожимал плечами. Но они не хотели, особенно теперь, когда видели ее обнаженной столь близко, уступить. Он видел по выражению их лиц, по жадному и упрямому блеску в глазах. Они не уйдут. А значит, эта история может выйти за рамки их плана. Ведь он совсем не желал, чтобы местные дикари восстали против них. И тогда он решился.
Быстро вышел, а когда вернулся, на руках у него была сонная, еще ничего не понимающая Герлок. Видел, как на лице Эммы появилась безумная паника.
– Зачем вам упираться, мадам? Зачем этому ребенку видеть то, что не предназначено для детских глаз? Однако, клянусь богом и ангелами, я не стану причинять девочке вред, если вы станете… м-м… полюбезней с моими друзьями.
Нож выпал из ее ослабевших пальцев. И она молитвенно сложила руки.
– Герлок… Во имя всего святого… Унесите ее.
Он согласно кивнул. Отнес хнычущего ребенка, передал на руки взволнованной, сонно таращившейся Мумме.
– Что происходит? – приподнялся на своем ложе Вазо.
В другой раз Гизельберт едва бы удостоил его ответом. Но теперь даже заставил себя улыбнуться.
– Все в порядке, старик. Мы обговорили с госпожой наш путь. Думаю, и девочку возьмем с собой.
Управляющий, словно ничего не понимая, смотрел на него. Гизельберт держался с равнодушным спокойствием, взял со стола чашу с кислым молоком, пригубил. Но каждый глоток давался с трудом. Потрепав по ушам одну из собак и беспечно насвистывая, он вернулся в башню.
Первым у нее был нетерпеливый аббат Дрого. Она лежала под ним спокойная и безучастная. Но едва Гизельберт вошел, как она повернула лицо, и он встретился с ее полным ненависти взглядом. Гизельберт невольно передернул плечами, попытался улыбнуться, но улыбка вышла похожей на гримасу. И он поспешил отвернуться. Отошел к слабо рдеющему камину, но сил подбросить поленьев не было. Осел в кресло, сгорбившись, как старик. Больше не оглядывался. Слышал довольное хрюканье аббата. Взбираясь на Эмму, тот подзадоривал себя непристойными, грубыми словами.
Она лежала покорно, не шевелясь. Когда-то это все уже было в ее жизни. Тогда она выдержала, сможет и теперь. Она лишь кусала губы, ругая себя за глупую доверчивость, за слабость, за то, что не может удержать бессильных слез, которые словно еще больше распаляли насильников. Они едва не стонали, еле сдерживались, и, пока очередной из мучителей насиловал ее, они мяли ее грудь, запрокидывали ей голову, стараясь засунуться ей в рот. Она все принимала безучастно, как труп. И лишь когда в нее вонзился Матфрид, не смогла сдержать болезненного, рвущегося сквозь сцепленные зубы стона.
– Ага, красавица! – захохотал Матфрид. – Теперь узнаешь, почему меня называют Бивнем.
Ей казалось, что он сейчас разорвет ее пополам, что они все растерзают ее на части. И даже потом, когда Бивень довольно обмяк и свалился с нее, а сверху оказался следующий – она уже не различала кто, – она продолжала стонать и желала лишь одного – чтобы скорее этот ад закончился, чтобы она провалилась в небытие, чтобы она умерла…
Гизельберт так ни разу и не оглянулся. Сидел бессильный и опустошенный. Его звали, но он не шел. Тоска, ах какая тоска! Хотелось взвыть. Или убить кого-нибудь. И он боялся, что так и поступит, если оглянется. Лишь порой руки его сжимались в кулаки, но он заставлял себя расслабиться. Главное – то, что он хотел, выполнено. Эта женщина досталась его людям, и теперь каждый из них сможет присягнуть, что был ее любовником. А значит, подобная особа недостойна быть герцогиней, значит, никто не сможет поручиться, что ее дитя – ребенок Ренье. Да, он сделал все, как задумал, и может торжествовать. Если у него это получится…
Они гоготали, говорили сальности, хрипели. Гизельберт не поворачивался, молча глядел, как, потрескивая, горят дрова в очаге. Порой спокойно подкидывал поленья. Он не знал, сколько времени просидел у огня. Знал только, что у него нет ни малейшего желания примкнуть к забаве своих людей. И это, видимо, озадачивало их. Ведь обычно принц любил изощренные развлечения и никогда не отказывался принимать в них участие. Поэтому они и не оставляли его в покое, теребили, хлопали по плечу, звали. Но он лишь сильнее втягивал голову в плечи. И когда рядом возникла довольная физиономия Матфрида – ухмылялся, даже словно не чувствуя, что на щеке лопнул шов и вся его борода пропиталась кровью, – Гизельберт не выдержал и с силой оттолкнул его, вскочил… И чуть не задохнулся.
По-видимому, вседозволенность преступления и беззащитность жертвы совсем свели их с ума. Они не знали усталости, они просто озверели. И когда Гизельберт увидел, что Гильдуэн и близнецы вытворяют с ее полуживым телом, у него потемнело в глазах. Он кинулся к ним, стал расталкивать, кричал… пока не увидел направленное ему в горло лезвие ножа. Молоденький Адам совсем, видно, потерял голову, раз поднял оружие против своего принца. Но остальные не спешили его останавливать. Гизельберту пришлось взять себя в руки. И в нем словно проснулась передавшаяся ему по наследству спокойная властность его отца.
– Мы договорились использовать ее, но не убивать. Нам не будет большой выгоды, если всплывет убийство герцогини.
Даже само слово «герцогиня», казалось, было не применимым к этому измученному, лежавшему поперек кровати телу. И они рассмеялись. Кто узнает об этом? А ребенка можно просто убить – и все концы в воду.
Однако Гизельберт уже накрыл Эмму, заслонил собой.
– Ее ищут. Рано или поздно нападут на след. И нам не будет большой корысти, если мы прослывем убийцами.
Он говорил, обращаясь ко всем, но глядел на Гильдуэна, самого рассудительного. И ему понадобилась вся воля, все его упорство, чтобы смысл сказанных им слов дошел до них. Сначала Гильдуэн, а потом и другие стали постепенно приходить в себя. Матфрид наконец заметил, что весь в крови, стал вытирать бороду сорванным с армы станка неоконченным куском полотна. Потом натянул тунику.
На дворе уже кричали петухи. Однако было удивительно тихо, не было слышно ни людского гомона, ни щелканья кнута пастуха, не скрипел колодезный ворот. Да и в самой усадьбе точно все вымерли. Даже не лаяли, требуя, чтобы их выпустили, псы.
Гизельберт первый обратил на это внимание. И пока остальные одевались, вышел. Дом был пуст. Ни управляющего с семьей, ни няньки с ребенком. Собак тоже не было, пустовал даже насест для ястребов. Гизельберту это показалось подозрительным. Он спешно опоясался мечом. Приказал своим людям быть начеку.
На дворе уже светало. Но и в полумраке было видно, что двор пуст, лишь петух, взобравшись на навозную кучу, горланил и горланил, отзываясь на ответные крики деревенских петухов. Ворота были прикрыты, но не плотно. Матфрид Бивень первый вышел из ворот, проворчал что-то нечленораздельное, словно бубня ругательства. И вдруг охнул, качнулся, хватаясь обеими руками за голову, рухнул, навалившись на створку ворот. И от этого толчка ворота со скрипом растворились, и принц с людьми поняли, что Матфрид с проломленной пущенным из пращи камнем головой больше не встанет. И увидели их.
Они стояли кольцом вокруг усадьбы. Дикие люди, их жены, даже дети. Их было много. Даже аббат Маурин стоял среди монахов, но отнюдь не со своим угодливо-достойным видом, а мрачный, насупленный, покачивая в руке сложенной пращой.
– Мастерский был бросок, отче, – раздался в тишине голос воина Эврара.
Он стоял среди собранных людей, оглаживая по ушам черную большую собаку.
Гизельберт со своим окружением в первый момент замерли, переглянулись, стыдясь выказать беспокойство. Они – знать, опоясанные мечами воины. А перед ними находился дикий сброд, толпа. И тем не менее от этого до странности молчаливого сборища веяло угрозой. Настолько ощутимой, что по спине поползли мурашки. Странная, напряженная тишина, насупленные лица, взгляды исподлобья, тяжелое дыхание толпы. И труп убитого камнем отпрыска благородной семьи, которого прибили запросто, как глухаря на току.
Гизельберт невольно попятился. Отступили и его люди. Принц лихорадочно соображал. Если они выкажут страх, им уже не спастись. Ему следует взять инициативу в свои руки. Эта чернь убила Матфрида, он должен доказать, что содеянное зло, зло, совершенное священнослужителем, станет для них карой.
Однако принц и слова не успел сказать. Его опередил другой властный голос.
– Молчать!
Эврар Меченый. Тоже господин. Человек из толпы, но ее главарь. И в глазах старого мелита не было почтения к сыну Ренье Длинной Шеи. Усы его приподнялись в недоброй ухмылке.
– Благородному господину понравились мои собаки?
Его голос был тих, почти сливался с глухим рычанием овчарки.
– Что ж, убедитесь, каковы мои псы!
И в следующий миг он рывком послал своего зверя вперед.
Гизельберт успел отскочить за молодого Адама, и пес в прыжке налетел на того, сбил с ног. Крик поваленного слился с глухим рычанием. А на Гизельберта уже неслась сбоку еще одна собака, но он успел взмахнуть мечом, не понимая, кричит ли он сам или визжит пораженный сталью зверь. Но тут же понял, что и он кричит, когда в бедро ему впились клыки третьего пса. Он упал, отбиваясь, стремясь поразить зверя. Но на него тут же набросились люди. Били, пинали, выбили оружие, рвали волосы, поднимали и толкали вновь. Удары, удары, вывихнули руки, расцарапали лицо. От боли он выл, но не слышал себя в диком реве толпы. Кровь заливала его тело, одежда была изорвана в клочья, и, когда он падал, к ранам прилипали камешки гравия.
Не сразу и понял, что его отпустили. Сначала просто лежал, сжавшись, накрывшись руками. Его истязатели были все еще здесь. Стояли вокруг плотной стеной, потом стали отходить. Гизельберт медленно поднял голову, еще не понимая, почему его пощадили. Голова гудела, мир казался расплывчатым. Совсем рядом он увидел тело аббата Дрого со вспоротым животом. Но Дрого был еще жив. Стонал, сдерживая края страшной раны вспоротого живота, словно пытаясь удержать на месте вываливающиеся внутренности. Что-то подкатилось, задев кисть Гизельберта. Он резко отдернул руку. Голова одного из близнецов с широко открытыми, все еще хранящими удивленное выражение глазами.
Гизельберт затряс головой, ощупал рану на затылке. На пальцах осталась кровь. Он стал тяжело подниматься. Это ему стоило неимоверных усилий, он заваливался на кровоточащую, разорванную собакой ногу. Мясо на бедре висело клочьями, и кровь затекала в сапог.
Наконец он смог привстать и только тут понял, что произошло. На крыльце усадьбы стоял Гильдуэн, прикрываясь полураздетым бессильным телом Эммы. Свой меч он держал, направив лезвие к ее горлу. Рассудительный Гильдуэн. Он один не растерялся, нашел выход, как им спастись. Им двоим. Ибо, кроме него и Гизельберта, спасать уже было некого. Даже только что шевелившийся Дрого уже затих, и его спазматически дергающиеся внутренности выпали на песок через начавшую темнеть рану.
Гизельберт стер струящуюся из носа кровь. Смотрел на Гильдуэна с Эммой. Тот кричал:
– Коней нам! Коней, или, клянусь башкой Христовой, я убью эту женщину!
Гизельберт медленно, припадая на ногу и сдерживая стон, двинулся в его сторону. Чувствовал жалящие спину взгляды толпы. И с каким-то равнодушием подумал, что он подозревал, что с ними может произойти нечто подобное. Ведь они посягнули на Звезду этих людей. Диких людей Арденнского леса.
Гильдуэн был напряжен, даже мелко дрожал. Но это не мешало ему удерживать навалившуюся на него полубессознательную Эмму. Гизельберт увидел ее бледное лицо, темные круги вокруг глаз. Она была слишком слаба и измучена, чтобы пытаться вырваться, глядела на Гизельберта ничего не выражавшими глазами. Даже острие меча у ее груди словно не пугало ее.
– Выйдите все со двора! – кричал Гильдуэн, когда Эврар понуро вывел вперед двоих взнузданных лошадей. – Я говорю, все вон!
Люди повиновались, но с неохотой. Казалось, малейшая ошибка – и они кинутся, чтобы довершить начатое. Даже воздух стал тяжелым от исходившей от толпы угрозы. И все же они отступили. Пока их Звезде грозила опасность, они уступали.
Гизельберт медленно, давясь от боли, подошел к лошади. Голова шла кругом, и ему понадобилось приложить немало усилий, прежде чем он смог вставить ногу в стремя, подтянуться и сесть в седло.
– Ехать сможете?
Это спросил Гильдуэн. Он уже сидел верхом, удерживая перед собой Эмму.
Гизельберт взял поводья в руку.
– Оставь ее, Гильдуэн. Они не прекратят нас преследовать, пока она с нами.
– Да пропади все пропадом! – почти вскричал обычно спокойный наперсник принца. – Вы думаете, я этого не понимаю? Однако пока она с нами, у нас есть шанс пробраться сквозь толпу.
Гизельберт ничего не ответил. Собрав остатки сил, стараясь не думать о боли в бедре, пришпорил лошадь. Слава богу, ему досталась саврасая кобылка Адама, послушная, хотя и медлительная. Повинуясь наезднику, она мерно затрусила к воротам. Но, к счастью, ее заразил быстрый ход коня Гильдуэна, она ускорила бег, переходя на крупную рысь.
Большие верховые кони все еще были в диковинку для жителей лесов, и они поспешно отступили, не решаясь встать у них на пути. И все же принц заметил, как воин Эврар выхватил у аббата пращу. В страхе пригнулся к гриве лошади, ожидая в любой миг удара. Но Меченого сейчас интересовал не Гизельберт. Он целился в первого всадника, в руках которого все еще оставалась Эмма. Она слабо пыталась вырваться, и это пугало Эврара, он опасался попасть в нее. Однако он не мог допустить, чтобы эти звери увезли его госпожу. А ведь они уже миновали последние хижины, сворачивали к лесу. Сейчас или никогда!..
Он стремительно раскрутил пращу над головой, метнул камень. В Гильдуэна не попал. Но тяжелый камень с силой ударил лошадь по крупу. Она даже присела на миг, потом заржала, взбрыкнув задом. Гильдуэну пришлось вцепиться в ее загривок, чтобы не упасть, и при этом он выпустил Эмму. Она оттолкнулась от него, оказалась на земле. На миг Эврар зажмурился; показалось, что лошадь Гизельберта сейчас налетит на нее. Но – слава богу! Саврасая Гизельберта сделала скачок. Подними Эмма сейчас голову, лошадь бы задела ее копытами. Но она так и осталась лежать на земле.
Эврар подбежал, кинулся к ней, начисто забыв о своем прежнем желании преследовать насильников.
Эмма была бледна как снег, не подавала никаких признаков жизни. Но сердце ее билось. Он поднял ее на руки.
– Что с ней? Что с госпожой? – окружили его люди.
Эврар молча понес ее через расступавшуюся толпу к дому. Ничего, отлежится, будет жить. Редкой женщине не доводилось переживать насилие. Просто ушиблась, упав с коня.
У ворот даже остановился. Отдал приказ пустить собак по следу. Хотя эти двое, не зная дороги, легко могут погибнуть и так. Эврар почти молился, чтобы они угодили в трясину или стали добычей зверей. Он хотел в это верить, хотя и понимал, что если они выберутся, то еще могут вернуться. Чтобы отомстить.

Глава 11

Сперва Эмма не понимала ничего. Голова у нее нестерпимо болела, а все тело горело, будто ее внутренности, живот, ноги, обожгли огнем. Малейшее движение давалось тяжело, и она стала тихонько стонать.
Потом кто-то склонился над ней. Она узнала Ренулу. Та положила ей подушку под плечи, поднесла к губам деревянную чашку с густым теплым взваром, утоляющим жажду. Эмма выпила все до капли, и пока пила, глядела на Ренулу поверх краев посудины. У той было суровое, мрачное выражение лица, столь непривычное для обычно улыбчивой супруги Вазо.
И Эмма вдруг вспомнила все, обмякла и чуть снова не впала в беспамятство. Но усилием воли заставила себя очнуться, даже приподнялась на локтях.
– Где моя дочь?
Ренула мягко надавила ей на плечи, заставив лечь.
– С девочкой все в порядке. Господин Эврар еще ночью отправил ее вместе с Муммой в монастырь. Герлок в безопасности.
Она поставила пустую чашку на пол, села на скамеечку у ног постели. Стала рассказывать, как они с Вазо еще ночью поняли, что случилось что-то неладное. Но не знали, как быть, пока не появился Эврар, жестом велел им уйти. Когда узнал, что приезжие в башне с Эммой, изменился в лице. Даже хотел кинуться в башню, но потом передумал. Послал за подмогой в монастырь, а сам стал собирать людей, обходить хижины. Госпожа может быть спокойна. Ее мучителей убили. Не всех, к сожалению, двое из них, и этот чертов красавчик в том числе, успели скрыться, но их преследуют, и если настигнут, то будет ли еще двумя смертями больше в лесу – кого это заинтересует.
Эмма молча глядела в потолок. Отворачивалась от хлопотавшей подле нее Ренулы. Она не могла глядеть ей в глаза. Она больше никому из этих людей не сможет смотреть в глаза. Не сможет больше быть их госпожой, их Звездой. Гизельберт и его люди не просто надругались над ней, они уничтожили ее, втоптали в грязь, лишили достоинства. И она попросила Ренулу уйти. Она не хотела никого видеть. Даже Герлок.
Эврар Меченый вернулся лишь с наступлением темноты. Эмма все так же лежала, сжавшись в комок и отвернувшись. Ее растрепанные тяжелые темно-оранжевые волосы свешивались с постели. На заплаканном, распухшем лице горели темно-карие глаза, бездонные, полные скорби.
Эврар осторожно сел на край ложа, взял ее влажную руку в свои, но не стал возражать, когда она ее отдернула. Сидел, потупясь, не в силах ничего сказать. Обычно грубый, сейчас он был предельно осторожен, молчал. Казалось, их обоих охватил жгучий стыд.
Наконец Эмма тихо прошептала:
– Прости меня, Меченый… Ты был прав. Прости меня…
– Я тоже виноват, – отрезал Эврар. – Кабы я мог объяснить тебе… Ранее…
– Ты пытался. А я… – Она лишь застонала, спрятав лицо в подушку.
Эврар чувствовал себя неловко, как никогда в жизни. Даже обругал себя мысленно за подобную мягкотелость. А потом – прочистив горло – стал говорить. Рассказал, как на него напали, когда он нашел сокола, как он лишь чудом спасся и долго бродил по лесу, пока не обнаружил в хижине Видегунда Леонтия. Заметив, как по телу Эммы прошла дрожь, успокоил ее. Ей нечего опасаться, тот уже жарится в аду. Попал прямо из пламени загоревшейся хижины в самое адское пекло. Но перед его кончиной Эврар все же допытался, зачем прибыл в Арденнский лес сын Ренье Длинной Шеи. Однако спасти, предупредить ее уже не успел. Зато смог отомстить. Почти… Ведь они так и не настигли Гизельберта с его прихвостнем в лесу. Возможно, стоило бы продолжать их преследовать. Но когда пошел дождь, собаки потеряли след, и им пришлось вернуться. Хотя он велел оповестить в ближайших лесных хуторах, что хозяин Белого Колодца щедро наградит того, кто пришлет ему головы двоих конных путников со следами побоев.
– Да слушаешь ли ты меня, Птичка?
Она чуть пошевелилась. И опять Эврара охватила жалость.
– Эх, если бы я успел вовремя…
А Эмма лежала и думала о том, поверила ли бы она тогда ему, особенно если учесть, как она словно потеряла голову от принца. И опять ее, будто каленым железом, ожег стыд.
– Уйди, Эврар. Самим небом заклинаю тебя, оставь меня.
Он протянул было руку, чтобы погладить ее по голове, но сдержался. Резко встал и ушел.
Два последующих дня Эмма провела в постели. Ренула жаловалась Эврару, что она почти не притрагивается к пище. Тогда он велел привезти Герлок. Но вид дочери вызвал у Эммы такой поток слез, что девочка сама залилась громким плачем. И это вывело Эврара из себя. Услав Герлок с Муммой из башни, он стал кричать на Эмму. Да ей еще надо благодарить провидение, что ее дочь не пострадала, да и сама она – подумаешь, поваляли ее мужики! Или не женщина она, что ли, чтобы не снести такое? Пусть благодарит своего ангела-хранителя, что не прирезали ее, не увезли невесть куда.
– И не пугай ребенка, – мерил шагами комнату Эврар. – Я с ней попробовал поговорить, она так и не поняла, что случилось что-то неладное. А люди в округе переживают за тебя. Маурин вон молится, чтобы ты скорее пришла в себя, вся братия Святого Губерта с колен не встает в базилике. А крестьяне так и стекаются к усадьбе, волнуются за тебя.
– Да разве ты не понимаешь, Эврар?! Кто я теперь для них? Обычная девка, которой… О, Пречистая Дева, как я смогу это пережить?!
– Сможешь! Небось не впервые. Думаешь, я не догадывался, что с тобой делали норманны в лесу на Луаре? А вон же смогла заставить лизать тебе руки и такого волка, как Роллон. А какой я отбил тебя у Леонтия? И что же – Звезда Арденнского леса! Так что не реви. Ты сильная женщина, чтобы постараться поскорее забыть о том, что случилось.
– Я не смогу, не смогу, не смогу!.. – твердила Эмма. – Я ведь так старалась, чтобы меня приняли здесь, чтобы стали почитать. Как я теперь буду их госпожой, ежели им такое ведомо обо мне? – В голосе ее слышались рыдания. А потом она снова разразилась слезами, то презрительно смеясь, то всхлипывая.
Эврар даже сплюнул на пол. Подошел к огню, долго стоял, поставив ногу на край очага и упершись в колено руками. Когда рыдания Эммы стали стихать, вновь вернулся.
– Вот что. Возможно, тебе более и не придется общаться с местными жителями. Люди, которых я послал на поиски Гизельберта, вернулись ни с чем. Дай-то бог, чтобы эти двое сгинули в Арденнах, как исчезает лесная нечисть с приходом дня. Но если они спасутся… Клянусь старыми ранами, этот парень, Гизельберт, еще напомнит нам о себе. Его тут чуть не растерзали, да и прихвостней его забили как бешеных собак. А он не из тех, кто так просто скажет «аминь» в ответ на нанесенные обиды. Ха! Принца Лотарингского едва не разорвали, как попавшего в капкан волка, простые вилланы. Нет, ставлю свою голову против сломанного клинка – он этого не забудет. Поэтому лучше всего, если мы покинем Арденны. Эти леса уже не будут нам защитой против задетой гордыни принца Лотарингского.
Перестав плакать, Эмма во все глаза глядела на Эврара.
– Что?.. Гизельберт… Он еще вернется?..
Она какое-то время вникала в это, а затем глаза ее вспыхнули лютой ненавистью.
– Что ж, пусть является. А я уж сумею встретить его как должно.
«Надо же, – подумал Эврар, – еще недавно произносила его имя почти мурлыча. Теперь же – ну ни дать ни взять – бешеная из Гилария, что млела, опустив руки в кровь норманна».
И усмехнулся в усы. Кажется, больше не будет реветь. Пришла в себя, значит. Он довольно похлопал ее по руке. И одновременно постучал себя кулаком по лбу.
– И не думай мстить принцу. Он коварен и опасен, как сам сатана. И если вернется, то ни от тебя, ни от Герлок и пыли не останется.
При имени дочери Эмма словно очнулась. Взволнованно поглядела на Меченого. Герлок. Ее вдруг обуял панический страх за свою маленькую девочку.
– Что же нам делать?
– Уехать. Ко двору герцога Ренье. Он сможет оградить тебя от Гизельберта. Больше никто.
И, отвечая на ее немой вопрос, поведал, что узнал от Леонтия. Ведь Гизельберта вынудило сюда приехать именно существование Адели-Герлок. Оказывается, Ренье вдруг вспомнил, что у него есть дочь. И он даже хочет сделать ее своей наследницей. Их разыскивают везде и, ежели они прибудут ко двору Ренье, то их не только оградят от Гизельберта, но еще и вернут подобающее положение. Так что пусть Эмма поменьше ревет, а поскорей берет себя в руки, готовится к отъезду. Чем скорее они отбудут, тем лучше.
Он ушел, оставив Эмму в раздумье. Она была ошеломлена. Она уже смирилась с жизнью в лесу, и новые перемены в ее жизни пугали. Но это были волнующие ожидания. Вернуться в мир, возвратить себе полагающееся положение, сделать дочь принцессой!.. Она даже задрожала, не зная, от страха или от приятного возбуждения. Но выбора у нее не было. И от этого стало даже легче. Уже хотя бы от того, что не придется краснеть под взглядами знавших о ее участи лесных жителей, слышать их перешептывание за спиной.
Однако она была поражена и невольно растрогана, когда в день их отъезда вся округа собралась проводить ее, и явно чувствовалось, что люди удручены и расстроены разлукой со своей Звездой. Они толпились вокруг уже сидевшей в седле Эммы, некоторые даже просили остаться, другие совали в руки нехитрые подношения – горшочек с медом, медальон из горного хрусталика, вышитые рукавицы. Ночью выпал первый снег, и все эти люди, в их грубых одеждах из шкур, с клыкастыми и рогатыми головами зверей вместо капюшонов или грубыми колпаками из кож, казались выходцами из арденнских преданий, жителями дикой, мифической страны. Но их грубые лица были грустны, в глазах светились участие и печаль разлуки, некоторые даже шмыгали носами и что-то бубнили, что всегда будут ждать ее, что здесь она всегда найдет добрых друзей и радушную встречу.
Один Вазо выглядел довольным: ведь после отъезда господ он, как и в прежние времена, станет главным человеком в Белом Колодце. Однако когда он поцеловал на прощание колено Эммы, даже в его глазах мелькнуло какое-то сожаление.
– Вы ведь еще вернетесь к нам?
Она знала, что навряд ли это случится. Судьба никогда не возвращала ее в прежние места, и если то, что сказал Эврар, правда и Ренье ищет ее и Герлок, значит, ей уже не придется жить жизнью арденнской глуши.
Их долго провожала целая толпа. Монахи, затянувшие псалом, охотники, мальчишки, даже некоторые женщины с детьми на руках. Эмма сидела на белом иноходце, закутанная в свой старый лисий плащ. Герлок, восхищенная происходящим, крутилась в седле перед матерью, просто сияла, выглядывая из меха лисы, и ее рыжие кудряшки, выбиваясь из-под вязаной шапочки, сливались с ворсом лисьего меха.
Подле Эммы, на своем караковом боевом жеребце, ехал Эврар с новым копьем с кованым наконечником и вычищенным по случаю мечом на бедре. Держался мелит с достоинством господина, но чувствовалось, что ему эти проводы уже надоели. К тому же хотя Эврар и занимался хозяйством в Белом Колодце, но в глубине его души всегда жила непоколебимая уверенность, что только военное ремесло достойно положения господина; всякая же трудовая деятельность была сродни библейскому наказанию за первородный грех тех, кого Господь изгнал из рая, и принижала достоинство благородного человека, возвысившегося над пахотными людьми.
И Меченый словно оживал в предвкушении возвращения в мир. Эх, не зря он все-таки не оставил когда-то рыжую Птичку на произвол судьбы. И если она вновь возвысится до звания признанной жены Ренье – глядишь, и ему обеспечено доходное местечко при дворе герцога. Уж никак не менее начальника охраны ее милости герцогини Лотарингской! Да и не стар он еще для подобной должности. Сколько ему лет, Эврар не имел понятия. В Арденнах порой чувствовал себя едва ли не древним старцем, а как пришлось встать на пути людей Гизельберта – кровь так и взыграла. И где они – годы?
Следом за Эммой и Эвраром ехала нянька Мумма, неуклюже держалась в седле и постоянно испуганно охала, хотя Эврар и подобрал ей самую спокойную из лошадей. Мумма была и довольна, и напугана, что господа забирают ее с собой, однако, недалекая по натуре, она не очень-то и задумывалась о предстоящих в ее жизни переменах. Как и двое подобранных Эвраром для свиты и охраны здоровенных парней с рудника. Они шли пешком с рогатинами в руках и топорами у пояса, вели на поводу вьючных лошадей.
Их долго провожала целая толпа. Наконец у крутого подъема в гору остановились. Маурин в последний раз благословил отъезжающих, люди остались стоять, и Эмма, поднимаясь по склону и оглядываясь, еще долго видела, как они махали ей вслед, делали прощальные древние жесты, предохраняющие от несчастий в пути. И сердце ее невольно сжалось. Когда-то, тоскуя здесь, в глуши, она и не подозревала, что ощутит столь неожиданную тоску, уезжая.
Она догнала едущего впереди мелита, тронула стременем его стремя. Она волновалась за оставленных здесь людей. Ведь если Гизельберт захочет мстить…
Эврар лишь покусывал ус.
– Тут я не господь бог. Не оставаться же было… Ну да ладно, не сопи. Я говорил с местными мужами, да и Маурина предупредил. Будут держать постовых на подступах. Скроются в лес, если что.
Но судьба этих людей его мало трогала. Он весь был уже мыслями в пути.
Дорога оказалась долгой. Дважды им пришлось заночевать в лесу, на третий день – в лесном селении. Эмма удивлялась, как уверенно ведет их Эврар, как хорошо знает дорогу, находя ее по каким-то неведомым ей приметам. Лишь когда они выехали к большому монастырю у реки и Эврар переговорил с настоятелем, он вроде бы помрачнел.
– Придется ехать на юг, в город Стене, где сейчас расположился двор Длинной Шеи. Говорят, он там возводит собор святого Дагоберта. Девка его какая-то там похоронена. Из прежних. А может, как говорит этот аббат, Ренье хочет возведением церкви добиться отпущения прежних грехов. Ренье постарел, сильно хворает и спешит рассчитаться с Господом за содеянное. Говорят, больно религиозен стал.
Эмма спросила, долог ли будет еще их путь. Эврар как-то неопределенно махнул рукой. Она поняла, что долог. Но не огорчилась. Дорога, новые места, новые лица, новые впечатления, даже неудобства пути уводили ее от мрачных воспоминаний о постигшем ее несчастье, не давали времени на переживания. К тому же она вскоре убедилась, что самое страшное, что могло оставить в ее теле насилие, миновало ее, она не была беременна. А значит, ей надо поскорей забыть о прошлом, думать только о дочери, о предстоящей встрече с Ренье.
Ренье решил разыскать их… Долго же она ждала этого! И в глубине ее души стала оживать неясная надежда, смутная, бесконечно далекая, что произойдут наконец в ее жизни перемены к лучшему и она перестанет быть беглянкой в собственной судьбе.
День сменялся днем, а они все еще были в пути. Эврар сознательно уводил их прочь от больших дорог. Не хотел просто неприятностей, ибо узнал, что принц Гизельберт все же смог выбраться из леса. Ничто не могло сгубить сына Ренье, даже дикие чащи.
Из лесу на пролегавший к Стене торговый тракт они выехали в тихий полдень, когда блеклое солнце скупо светило в сероватом сыром небе. И тут же Эврар поднял руку в перчатке, велев остановиться. По дороге, наперерез им, медленно двигался обоз с хорошей охраной. Несколько больших деревянных дормезов – целых домов на гигантских, сплошных, как днище бочек, колесах – двигались, скрипя и грохоча, по покрытой ледяной коркой дороге. Из откинутых ставень окошек дормезов сквозь вышитые занавески валил пар: видимо, внутри обогревалось жаровнями – подобную роскошь могли себе позволить только самые знатные путники. Да и охрана, сопровождающая обоз, и трусившие рядом на осликах упитанные монахи – все указывало, что это караван влиятельной особы. На древках копий охранников чуть трепыхались вымпелы, но на таком расстоянии трудно было разглядеть, что на них за эмблема.
Эврар задумчиво подергал длинный ус.
– Если они едут к Стене, можно будет попроситься примкнуть к ним.
И, оставив своих спутников у леса, он рысью поскакал к возглавлявшему караван вавассору. Вернулся скоро, странно поглядел на Эмму.
– Ее величество королева Этгива следует за супругом из его дворца в Тионвиле в город Стене, к вечеру надеются быть там. И нам позволили пристать в хвосте.
Он поглядел на Эмму пытливо. Она выглядела взволнованной. Королева Этгива, девочка, за которую она когда-то заступилась перед фаворитом Аганоном в парке Реймского аббатства. Ее родственница, юная тетушка. Следует ли ей представиться королеве? Хотя разве та вспомнит ее?
Эврар, видя ее нерешительность, велел им пристроиться в конце обоза. Эмма, подъезжая, разглядела, как колыхнулись занавески на первом дормезе. Видимо, там заинтересовались повстречавшимися путниками. Эмма отвернулась. Придерживая перед собой дочь, отвечала на ее бесчисленные вопросы. Но когда вновь повернулась, увидела, как женская ручка, сверкнув золотыми браслетами, сделала жест верховному вавассору приблизиться. Потом всадник подъехал к ним.
– Госпожа, – обратился он к Эмме, – моя королева приказывает, чтобы вы приблизились к ней.
Эмма увидела ее чуть покачивающейся при толчках в окошке. Смутно помнила королеву еще шустрым обиженным подростком. Теперь же ее разглядывала темноглазая молодая женщина, остроносенькая и румяная, миловидная. Из-под меховой опушки ее капюшона был виден обвивавший чело золотой обруч с яркими каменьями и длинные узорчатые серьги.
Подбородок достойно поднят, но на устах улыбка.
– Я сразу узнала вас, герцогиня. Скорее не вас, а ваш плащ. То-то, помню, скандал был из-за него с принцессой Гизеллой. А кто эта маленькая девочка? Сейчас угадаю. Клянусь спасением души – не иначе, как ваша дочь, принцесса Адель Лотарингская.
Королева Этгива оставалась все такой же болтушкой. А вот Эмма от волнения не могла и слова произнести. Молча ехала подле грохотавших колес дормеза.
Этгива же вдруг велела остановиться. Распахнула дверцу.
– Садитесь ко мне. С девочкой. Эй вы, толстухи, подвиньтесь. Дайте место герцогине Эмме с дочерью.
Эмма, все еще не в силах вымолвить ни слова, глядела на нее. Повиновалась лишь, когда королева повторила приказание. Держа дочь на руках, поднялась в открытую дверцу дормеза. Голова ее шла кругом. Конечно, размышляя о своем возвращении, о том, что их с Герлок ищут, смела надеяться на достойный прием. Но теперь даже растерялась. Видимо, гордячка Эмма совсем одичала за годы, проведенные в глуши Арденнского леса, и сейчас молча сидела на груде мехов перед королевой, почти машинально приняла из рук одной из сопровождавших Этгиву дам чашу с подогретым вином, а второй все еще испуганно прижимала к себе дочь.
Герлок тоже притихла, зачарованно глядела вокруг. С потолка, покачиваясь, свисают золоченые светильники на цепочках, кругом вышитые подушки, мягкие валики с шелковыми кистями, на треноге рдеет угольями жаровня под узорчатой решеткой, стенки обиты дорогими мехами. И все эти дамы в лебяжьем пуху, бархате и золоте. А запах как летом, когда ее матушка сушит травы. Девочка даже громко чихнула.
Королева же болтала без умолку:
– О, Пречистая Дева, как славно, что я встретила вас! Ведь вас повсюду ищут, а нашла именно я. То-то обрадуется мой венценосный супруг Карл. Он ведь так волнуется, если вас не найдут и Ренье не сможет объявить Адель Лотарингскую своей наследницей. А это надо сделать очень скоро. Как можно скорей – видит Бог. Ведь Ренье совсем плох стал, на ладан дышит. И случись с ним что до того, как он объявит Адель наследницей и невестой маленького Оттона Верденского, в Лотарингии могут начаться немыслимые смуты. Каждый тогда будет стремиться к власти, а это значит – война и, возможно, падение престижа Карла. Но теперь-то все будет в порядке! Я лично позабочусь о вас и представлю ко двору под своим покровительством. Вот уж будет славно! Вот я удивлю всех, когда привезу вас и эту маленькую красивую девочку. Эй, Адель Лотарингская, – ты, наверное, и не догадываешься, что сейчас ты самая знаменитая особа во всех подвластных Каролингам землях? Ну, не бойся, иди ко мне. Я тебя избалую и сделаю настоящей принцессой. Ты ведь моя родственница, как-никак родственница королевы. О, у нее ваши ямочки, сударыня! Да вы никак плачете, мадам?
Эмма ничего не могла с собой поделать. Слезы так и хлынули у нее из глаз.
– О, ваше величество! Я и не ожидала… Да возблагодарит вас Господь и святые угодники за вашу доброту.
Этгива тут же стала стучать в стенку дормеза, приказывая остановиться. Бесцеремонно выпроводила своих дам.
– Успокойтесь, герцогиня. Расскажите лучше, что с вами приключилось. Где вы пропадали столько времени? Поговаривали даже, что вас нет в живых.
Эта юная, возвысившаяся наконец-то королева так и светилась неугомонной энергией. Она пыталась успокоить Эмму, забрала из ее дрожащих рук так и не востребованное вино, подсела, улыбаясь. А Эмма лишь всхлипывала да бормотала слова благодарности.
Этгива засмеялась и показала ей браслет у себя на запястье – золотая змея с изумрудными глазами, заглатывающая свой хвост.
– Помните его? Вы подарили мне эту вещь, когда я еще была никем. А я всегда умела ценить тех, кто был добр со мной во время моей опалы.
Эмма отерла слезы, попыталась улыбнуться.
– Благодарность – великое достоинство у власть имущих.
Этгива гордо улыбнулась.
– Да, теперь я могу причислить себя к числу таковых.
И она тут же стала говорить о том, как изменилось ее положение, как учтив и благосклонен к ней ныне ее муж, как много значит ее слово при дворе. Даже фаворит Аганон заискивает перед ней, одаривает ее богатыми подарками.
– Если бы вы знали, герцогиня, какие у меня теперь покои, наряды, украшения!
Глаза ее блестели. Для нее власть прежде всего представлялась в роскоши и богатстве. И теперь у нее все это есть. Но она готова поделиться тем, что имеет, с Эммой. Вернее, появление Эммы было для нее еще одним развлечением. Поэтому она тут же зажглась новой идеей, как представит герцогиню с дочерью ко двору, как обрядит ее и Адель, как научит новомодным церемониям.
Взглянув в окно и увидев на холме какие-то строения, Этгива спросила, что это, и, узнав, что это Лонгийонский монастырь, тут же велела свернуть к нему.
– Не будет большого вреда, если мы немного задержимся в пути и прибудем в Стене через пару дней. Я пошлю гонца с сообщением, что пожелала посетить лонгийонского отшельника. Знаете, это такой старик, который живет в пещере и питается только горохом и дождевой водой. Он ужасно вонючий, весь в коросте, и, по правде говоря, я не так и жажду встретиться с ним. Но мы воспользуемся предлогом подобного благочестивого посещения, дабы в этой обители я смогла заняться вами и Аделью. Ибо нельзя же вас привезти ко двору в одежде из домотканого сукна. А в моих сундуках найдется немало тканей и нарядов!
И она тут же стала отдавать приказы, чтобы никто не смел сообщать в Стене о появлении герцогини. Пока это ее тайна, возможность подготовить настоящий сюрприз и удивить всех.
Едва обоз въехал во двор монастыря и еле Эмма успела обмолвиться парой слов с Эвраром, как королева уже велела ей следовать за собой. Удивительно, сколько энергии было в этой нетерпеливой девушке. Все вокруг нее ходило ходуном: она приказала внести свои сундуки, наскоро опустила колени перед настоятелем, облобызав его перстень, тут же справилась о святом отшельнике из пещеры и одновременно велела приготовить поесть для своих болонок. Лакеи несли за ней их, штук двенадцать, не менее – надушенных, с ленточками, важно восседавших на подушечках и брезгливо потявкивавших на незнакомых людей. Герлок глядела на них как на нечто невиданное. После арденнских овчарок Эврара эти ей казались едва ли не эльфийскими существами и привели девочку в неописуемый восторг, что расположило к ней королеву.
Эмма проследовала за Этгивой, которая, держа Герлок за руку, поднималась по узенькой лестнице с низким сводом. Герлок беспечно лепетала, вмиг проникнувшись симпатией к такой нарядной и милой девушке и не особенно представляя, кем является ее новая подружка. Эмма, заметив это, вспомнила, как ее дитя, словно сердцем, сразу определяла, кто ей друг, а кто – враг. И ни разу не ошиблась. Видно, небо наделило ее девочку этим редким даром, и Эмма была рада за нее, от всей души надеясь, что, возможно, это убережет Герлок от тех ошибок, которые так неосмотрительно всю жизнь совершала ее мать.
Герлок казалась веселой и беспечной, но, войдя в покой монастырской опочивальни, которую настоятель услужливо представил почетной гостье, девочка заволновалась, стала спрашивать, где ее Мумма. Успокоилась, лишь завидев няньку.
– Она будет со мной, – не терпящим возражений тоном сказала малышка королеве, так, как обычно любила приказывать всем в Белом Колодце. Эмма была даже смущена, но Этгива только смеялась.
Мумма также держалась запросто, словно недопонимала, к какой высокородной особе попала. Больше почтения отдавала Эмма и, оглядев опочивальню, спросила, где же будут они с девочкой спать. Ей еще трудно было понять, что в аббатстве не принято всем спать скопом, недоуменно пожимала плечами. Но что ее поразило, так это обилие тканей, какие тут же стала доставать из сундуков королева. Ничего подобного в арденнской глуши и представить не могли. У Эммы тоже невольно забилось сердце. Золотой алтабас, узорчатая парча, мягкий бархат, слабо мерцающий шелк. И всевозможные прикрасы – пряжки, фибулы, тесьма, бахрома, меховые горжетки. Дыхание перехватывало от подобного великолепия. Как же долго она была лишена всего этого!
В Эмме опять стало оживать желание быть прекрасной, обворожительной, восхитительной. Невольно развеселилась, разглядывала предоставленное в ее распоряжение богатство. Чувствовала, что для Этгивы все это – просто игра, возможность развлечься. И ничего не имела против. Но все же осмелилась сделать несколько замечаний, стремясь проявить собственный вкус. У Этгивы было явное пристрастие к ярким, кричащим тканям самых немыслимых расцветок и цветосочетаний. Эмма же знала, что ее внешность сама по себе достаточно выразительна, чтобы не переусердствовать в излишней пышности и не затмить свою природную красоту, а лишь подчеркнуть. Поэтому мягко сдерживала пыл королевы, стремясь полагаться на свой вкус. Однако до чего же было упоительно вновь выбирать, наслаждаться, испытывать радостное возбуждение от предоставленного в ее распоряжение. Она стала радостно смеяться, облекая себя в нежно-шафрановый шелк, накидывая на плечи серебристые ткани с ворсом.
Служанки и портнихи так и вились вокруг нее. Этгива следила за всем с видом знатока. Давала советы, к которым Эмма не могла не прислушиваться. Широкие рукава уже не в моде, зато шьют их гораздо длиннее, почти до пальцев, и поверх надевают золотые браслеты. Да и широкий покрой теперь более годится для пожилых матрон, а молодым дамам принято носить более приталенные фасоны, что позволяет подчеркивать грудь, изящество стана, а пояса сейчас положено опускать на бедра и завязывать узлом впереди, немного ниже живота, но так, чтобы непременно спускались длинные концы. Эмма с жадностью вникала во все эти новшества, хотя порой смущалась, когда Этгива приходила в ужас при виде ее огрубевших от работы рук или с интересом разглядывала шрам на ее груди. Но в основном юная королева продолжала беспечно болтать, и вид у нее был словно у девочки, получившей новую куклу.
– Мы с вами произведем фурор, герцогиня. И супругу моему придется считаться, что именно я нашла вас и наследницу Лотарингии.
Наследница же Лотарингии, наевшись сладких булочек и измазавшись кремом, начинала уже дремать. В Арденнах не было принято засиживаться допоздна. Здесь же Эмме даже не позволили самой помыть и уложить спать дочь.
– Бог мой, мадам! Вам надо привыкать, что эта забота отныне ляжет на слуг. Или хотя бы на эту вашу девку. А сейчас вы расскажете мне все-все о себе.
«Все-все» Эмма рассказывать не собиралась. Ограничилась лишь кратким повествованием, как жила в лесу. Этгива начала болтать сама, о себе, о последних интригах. Эмма поневоле прислушивалась. В цветастом потоке речей королевы улавливала то, что могло ее заинтересовать. Выходит, Карл уже во всеуслышание объявил ее своей племянницей, отстаивает права ее дочери на наследство, даже в Лотарингию прибыл именно за этим. На Рождество у них запланирована новая присяга от Ренье, на которой будет присутствовать почти вся лотарингская знать, дабы убедиться о влиянии Каролинга на их земли. К тому же теперь, когда нашлась дочь Ренье, наверное, состоится и обручение Адели с сыном графа Верденского. О, мадам помнит его? Да, конечно, Рикуин – достойный феодал, с которым считаются в Лотарингии. Не менее, чем с сыном Длинной Шеи – Гизельбертом.
Почему мадам хмурится? О, ей не стоит тревожиться предъявлением прав со стороны принца. Ведь уже повсеместно известно, что Длинная Шея отрекся от него. И принц не решится сейчас поднимать мятеж против отца. Во-первых, потому, что, говорят, он болен, а во-вторых, он начисто лишен поддержки своего основного покровителя – германского короля Генриха, который еле успевает отбиваться от венгерских набегов. Самой же королеве сын Ренье казался милым и неопасным юношей.
Порочным – тут спору нет. Он даже стал любовником ее супруга, чтобы заполучить во владение город Мец. Но это не помешало ему по-прежнему слыть самым обворожительным соблазнителем девиц, а последней жертвой его стала даже родственница графа Верденского, некая Альдегунда, которую он увел едва ли не из-под венца. Правда, потом он поступил с ней благородно, даже обеспечил приданым и выдал замуж, а ведь обычно он просто выгоняет своих сожительниц. Ужасный тип, хотя в обаянии ему не откажешь. Говорят, сейчас он хворает. Где-то повредил ногу, и рана загноилась. Может, и не выживет. А если и выдюжит, то навряд ли осмелится прибыть в Стене на присягу. Ведь Ренье отрекся от него и проклял.
Этгиве было жаль молодого принца. Ведь с ним всегда так весело и интересно. И она готова даже сквозь пальцы глядеть на шашни с ее венценосным супругом. А ведь и Гизельберт тоже разыскивал Адель – словно вдруг вспомнила Этгива. Приезжал не так давно, расспрашивал. И между делом опять очаровал Карла. Но ей все равно. Не он, так другой. Ее супруг любит исключительно мужчин.
Эмма вдруг заметила невольную грусть в голосе королевы. Такой обаятельной, живой, простодушной, но явно не интересовавшей супруга. Влюблена ли она в Карла? Этгиву даже удивил вопрос Эммы. При чем здесь любовь? Она рождена для высшей доли. Она – королева и должна дать трону наследника. Если ее супруг наконец-то решится. И опять невольный вздох. Этой юной женщине хотелось иметь детей. Даже то, как она сюсюкала со своими болонками, выдавало томящееся стремление быть с кем-то нежной. И ее симпатия к Герлок-Адели была также сродни этому чувству.
Эмма прониклась жалостью к королеве. Но Этгива сразу заметила это. При всей своей легкомысленности она была на редкость наблюдательна. Высокомерно вскинула голову, потом стала смеяться, заговорила о другом. Рассказала, что Карл в этот раз опасался ехать в Лотарингию. Ему-де нагадали, что он закончит жизнь в плену. А ведь он всегда побаивался Ренье. Пока не понял, как тот болен. Но все же Карл захватил своих личных охранников, каждый из которых опытный воин. Их называют рыцарями, все они, как на подбор, великаны, и во владении оружием им нет равных. С ними Карл чувствует себя спокойнее, да к тому же они зависят от него и преданы ему до конца.
Этгива говорила о них с невольным восхищением женщины, лишенной внимания мужчин. Но всячески старалась не показать это. Что бы ни таилось за показной веселостью Этгивы, она всегда помнила, что она королева. И понимала, что интересы рода Каролингов, к которому она теперь принадлежит, превыше всего. Поэтому она и умолчала о том, что Роллон разыскивает Эмму. Видела, как ее начавшая уже зевать собеседница оживилась, едва она, говоря о Карле, сболтнула, как тот переживал о смерти Гизеллы Нормандской.
– Так принцесса умерла? Роллон вдовец?
Этгива тут же прервала поток красноречия. Ударила в диск, вызывая фрейлин.
– Уже полночь. Вы утомлены, и я не смею вас больше задерживать.
Однако Эмма вдруг стала на редкость дерзкой. Даже схватила Этгиву за руки. Глаза так и полыхали. Она просила, нет, просто требовала, чтобы ей поведали о Ролло и Гизелле. Этгиве пришлось кое-что рассказать. Но отнюдь не о том, что Роллон искал мать своего наследника. Да, крещеный варвар овдовел. Но у него теперь другие женщины. Говорят, он вновь готов жениться. На родственнице кого-то из своих нормандских вассалов.
Этгива солгала не моргнув глазом. Даже то, как сразу поникла Эмма, ее не тронуло. Нет, она не настолько глупа, чтобы дать найденной ею герцогине надежду. Эмма сейчас нужна здесь. Для союза Каролингов с Лотарингией через свою дочь. И еще: лишенная любви Этгива испытала потаенное злорадство, что не только ей одной отказано в счастье. Глупости все это! Сердечные страсти – для простых смертных. И она не позволит Эмме разрушить так давно намеченную сделку с Ренье.
Да, несмотря на свою кажущуюся беспечность, Этгива была прежде всего королевой. И когда Эмма на другой день увидела ее в гневе, она поняла, как могут трепетать подданные перед молоденькой властительницей.
– Велю всех пороть! – била кулачком по колонне Этгива. – Я ведь приказала, чтобы ни одна живая душа без моего позволения не покидала аббатство.
Оказалось, ночью тайком уехал один из ее капелланов, некий Гергарт. Он был представлен королеве Робертом Парижским, и теперь она не сомневалась, что он был заслан специально шпионить за ней. Точно, повез известие своему господину или, того хуже, пожелал выслужиться перед Карлом и уехал в Стене. Доносчик! И Этгива топала ногами, в ярости срывала с рук браслеты и совсем не царственно швыряла ими в перепуганную челядь, даже пинала любимых собачек.
Лишь к вечеру, когда от Карла так и не прибыло гонца, она несколько успокоилась.
– Гергарт – лотарингец. Здесь его земля, может, просто решил навестить своих.
И она, чтобы отвлечься, пожелала встретиться с местным отшельником.
В толпе Эмма увидела Эврара. Меченый преобразился. Теперь он состоял личным охранником герцогини, ему выделили стеганую куртку, новенький шлем, плащ с нашитым орлом – эмблемой Лотарингии. С Эммой раскланялся по всем правилам этикета. Да и она в светлом меховом плаще с увитыми жемчугом волосами выглядела истинной госпожой. А Герлок в лебяжьем пуху и бархате – настоящая маленькая принцесса. Но Эврар невольно растрогался, когда Герлок по привычке обняла его колени. Эмма также держалась с ним непринужденно, отозвала в сторону.
– Ты не знаешь этого так переполошившего всех Гергарта?
Эврар хмыкнул.
– Человек Гизельберта. Небось помчался доносить.
Он увидел, как побледнела Эмма, как нервно стянула у горла мех плаща.
– Ну что ты, Птичка, все уже позади. Не сегодня-завтра королеве надоест держать вас здесь. Отвезет вас в Стене, а там вы окажетесь под защитой царственного дядюшки и мужа.
Он оказался прав. Этгива была довольна, как преобразила Эмму. Теперь и ко двору ее не стыдно представить, приписав себе все заслуги. Велела выезжать на другой же день, даже выслала наперед гонца.
Их встречали, как и хотела королева, – с колокольным звоном, с фанфарами, вынесли вышитые хоругви. Навстречу выехала целая толпа знати и духовенства. Даже Карл появился впереди отборных воинов в чешуйчатой броне. Сидел на высоком коне, располневший, изнеженный, высокомерный, в сверкавшем сапфирами четырехугольном венце Каролингов. Эмму даже облобызал. Держался так, словно всегда был ей добрым дядюшкой.
– Как же я рад встрече с вами, милая племянница. Слава Иисусу Христу – вы прибыли как нельзя более кстати. А это и есть наша надежда, наша радость, славная лотарингская принцесса Адель? Иди сюда, дитя мое, дай благословить тебя.
Герлок скоро привыкла, что ее все величают принцессой. Словно всегда была готова к этому. И на непривычное имя Адель сразу стала отзываться. С готовностью подошла к королю, вела себя как должно, чем даже удивила мать, восхитила Этгиву и умилила не отстававшую ни на шаг от девочки Мумму.
– Король-то, сам король! – шептала она Эмме, умильно лила слезы, ведь раньше слышала о короле как о чем-то великом и сверхъестественном, почти как о Боге.
Но Эмма еще не забыла прежнего унижения. Еле смогла выдавить улыбку. Нужно смириться. Так было выгодно. И для нее, и для дочери Ролло. Она ведь всегда хотела, чтобы ее дитя возвысилось.
Их окружила целая толпа придворных. Она увидела любезно кланявшегося Аганона, приветливо улыбавшегося Рикуина Верденского. Его сын был здесь же. Спокойный малыш, с заученной готовностью протянувший руку невесте. Для Герлок все это было забавой.
– А ты будешь со мной играть? – громко спросила она, развеселив окружающих.
Детей посадили в богатый паланкин, понесли. Вокруг живой стеной стояли люди, махали руками, выкрикивали приветствия. Эмма невольно ощутила торжество. Лишь когда к ней приблизился старый глава рода Матфридов, даже вздрогнула. Вспомнила его сына. Вспомнила все. Едва не отшатнулась, когда старый Матфрид учтиво припал к ее руке. Совсем седой, от былого буйства и следа нет.
– Матфриды иссякают. Род Длинной Шеи будет жить.
В глазах тоска. Знал ли уже о гибели сына? По крайней мере она не собиралась ему ничего рассказывать. Отвернулась, ища глазами Ренье. Герцога не было. К ней с поклоном приблизился граф Рикуин.
– Его светлость не мог из-за болезни выехать к вам навстречу. Однако он с нетерпением ждет свою супругу и дочь во дворце.
«Дочь Ренье». Эмма заставила себя улыбаться. Пусть будет так! Ей не составит труда солгать. Ради Герлок. Ее дитя с детства познает почет и уважение, она не будет гонимой судьбой, как ее мать. Даже ее ранний брак не пугал Эмму. У Рикуина красивый сын, он похож на отца, и в нем благородная кровь графа Верденского. Это хороший союз. Все остальное не важно. И Эмма решительно, под ликующие крики, ступила на высокое крыльцо старого, помнящего еще Меровингов, дворца.
Вперед уходила длинная зала. Кирпичные, цвета засохшей крови, арки округло выгибались над головой. Окон почти не было, лишь в торцах залы пробиты узкие, как щели, проемы, облагороженные вставленными в последние годы цветными витражами. Кое-где горели факелы, у которых с непроницаемыми лицами высились охранники с копьями и длинными каплевидными щитами, столь огромными, что их острые концы упирались в кирпичный пол. Каминов здесь еще не устроили, но вдоль всей залы на подиумах горели огромные поленья открытых очагов. От них-то и исходило основное освещение, а над головами, скудно проникая в отдушины, клубился дым.
Вслед за королевской четой в окружении факелоносцев Эмма двинулась в конец залы, где в полумраке собрались какие-то люди. Герлок она вела за руку. Прошли мимо первого из очагов, второго, третьего. За четвертым наконец увидела возвышение, на котором стояли несколько важных сановников и прелатов. Писец-монах держал на подвешенном через плечо ремне доску для письма с готовыми перьями и свитками пергамента. Король Карл выступил вперед и, придерживая полы длинного плаща, взошел по ступеням на подиум, где стоял его трон. А рядом, в широком кресле, обложенный подушками, полулежал тот, кто все еще считался законным супругом Эммы.
Эмма глядела на него. Лиловая, пышно драпированная хламида Ренье тускло поблескивала золотым шитьем. А под ней – мощи. Эмма невольно замедлила шаги, пораженная. В ее памяти Ренье был старым, немощным, но полным достоинства правителем. Но сейчас… Несмотря на стремление казаться величавым, он был жалок. Лицо перекошено, абсолютно лыс, кожа да кости. Лишь в глазах под нависающими бровями отблеск прежнего властного высокомерия. Но на Эмму не глядел. Взгляд его был прикован лишь к маленькой фигурке Герлок. Девочка заметила на себе внимание этого старца, насупилась, стала прятаться за мать.
Эмма чувствовала, что на них смотрят. Взяв себя в руки, склонилась, чуть присев.
– Приветствую вас, господин супруг мой.
Сказала с достоинством дамы, никогда не знавшей лишений, со спокойствием госпожи, привыкшей повелевать. Но не могла заставить себя сделать еще шаг. Давнишняя обида холодила грудь. К счастью, вмешалась королева Этгива. Взяв девочку за руку, вышла вперед.
– Поздоровайся со своим батюшкой, Адель Лотарингская.
Этгива так и сияла, преисполненная гордости от сознания выполненного долга. А личико Герлок было недовольным. Даже когда Ренье попытался улыбнуться половиной лица и сделал ей жест приблизиться, не двинулась с места. Оглянулась на мать.
У Эммы было холодное лицо.
– Позвольте представить вам, мессир, нашу дочь – Адель.
Сама удивилась, как твердо прозвучал голос. Ни тени сомнения. Словно всегда знала, что понесла от Ренье. Ни от кого другого из тех, кто столь жесток был с ней, оставленной на произвол судьбы беззащитной женщиной. При живом могущественном супруге. Да, она не колебалась. Это был час ее торжества. И час ее мести.
Ренье наконец поглядел на нее. И что-то дрогнуло в подвижной половине его лица. А с опущенного уголка рта потекла слюна, которую с видом выполняющего священнодействие промокнул раб. Ренье же словно не мог оторвать от жены взор. Да и все остальные тоже. Этот полутруп и стоящая перед ним ослепительно прекрасная женщина были поразительным зрелищем.
Ренье чуть шевельнул рукой, указав на ребенка.
– Моя? – раздался его приглушенный голос. В глазах застыли колебание и боль.
Неуместное колебание. Эмма даже нахмурилась. Заметила, что король Карл, уже расположившись на троне, даже привстал, Этгива нетерпеливо притоптывала ногой, лотарингцы Ренье ждали, что скажет Эмма.
Она не намерена была отступать.
– Вы унижаете меня своим недоверием, мессир. Но ежели вам угодно, я готова поклясться.
Сама не ожидала от себя подобной дерзости. Но, кажется, не дрогнув солгала бы, положив руку на Библию.
Тогда Ренье вздохнул.
– Моя. Жаль только, что не сын.
Рикуин Верденский даже звякнул эфесом меча. Переглянулся с Эммой. «Как будто у него есть выбор», – говорил его взгляд, а жест, которым он теребил меч, указывал, что, получив надежду, этот спокойный человек так просто бы не отказался от нее.
А потом Ренье протянул руку Эмме. Она подошла, и он пожал ее кисть.
– Благодарю. И простите меня… Простите.
Здесь, вблизи, она явственно заметила, как он болен, слаб, несчастен. И даже ощутила жалость. Но запретила себе сочувствовать. Когда-то она пыталась стать Длинной Шее нежной и покорной супругой. В ответ же познала лишь жестокость и равнодушие. Да и теперь вряд ли Ренье нужна ее жалость, как не нужна и она сама. Все, что его волнует, – это Адель.
Он сделал знак, чтобы его подняли. Велел подвести девочку. И, искажая слова, заговорил. Он-де признает этого ребенка своей законной дочерью и единственной наследницей, так как его сын Гизельберт, ввиду своих пороков и непокорности, не достоин стать герцогом Лотарингии. Все достанется Адели, и, несмотря на то, что по Франкской Правде дочери не должны владеть наследством, он просит своих сеньоров и духовных отцов пойти на эту уступку в виде исключения.
Тут же стал диктовать условия завещания, по которому все его земли, титулы и поместья после смерти Ренье перейдут к его единственному ребенку от второго брака, и если Адель потеряет отца до совершеннолетия, – тут он обвел присутствующих взглядом, и многие из них потупились, так как никто не сомневался в том, что Ренье уже не жилец, – то править от ее имени будет граф Верденский Рикуин при содействии короля Карла Каролинга. А в ближайший день Рождества Христова Адель Лотарингская будет обручена с сыном графа Рикуина Верденского Оттоном в соборе города Стене, и вышеупомянутый Рикуин поклянется блюсти интересы принцессы до тех пор, пока она и ее жених не достигнут возраста, положенного для супружества, и не вступят в управление герцогством.
Ренье говорил тяжело, писец скрипел пером, потом следовала церемония подписей и приложения печатей. О Гизельберте никто не упомянул. Все происходило величественно и медленно, и Эмма поняла, что жизнь ее снова меняется, все возвращается на круги своя, и она наконец-то сможет приобрести достойное положение и почет как мать наследницы Ренье и его супруга. Однако судьба столько раз бросала ее с возвышения в бездну, что она не могла избавиться от невольного страха.
Уже вечером в отведенных ей покоях, беседуя с Эвраром, высказала свои опасения.
– Что, если Гизельберт вмешается? Что, если его жестокость в Белом Колодце выплывет наружу и мы с Герлок опять будем обесчещены и изгнаны?
Эврар задумчиво подергивал ус.
– Все зависит от того, на чьей стороне окажется сила. Если Ренье и Рикуин смогут дать отпор принцу, вы с Герлок будете ограждены. Если же нет…
Эмма с замиранием сердца слушала, что скажет мелит. Но он не договорил. И она понимала, что опасность не исчезла. Поэтому ей оставалось лишь надеяться. Конечно, Гизельберт проклят отцом и отстранен, конечно, он болен и находится как бы в стороне от основных событий. И Эмма стремилась воспользоваться данной ей передышкой, стремилась укрепить свое положение. Она добилась от Ренье, чтобы он отписал в ее личное пользование земельные аллоды с пожизненным правом владения, старалась сблизиться и заручиться поддержкой Рикуина Верденского, самого влиятельного на данный момент сеньора, была милостива с представителями духовенства, а, главное, постаралась наладить связи со своей королевской родней.
С королевой Этгивой это не составляло большого труда, и, по сути дела, они подружились. С Карлом же было сложнее. Эмма словно кожей чувствовала неискренность его льстивых речей, да и сама почти через силу заставляла себя быть с ним любезной. И тем не менее виделась с ним ежедневно, принимала участие в его пирах и охотах, стояла рядом с ним во время церковных служб и даже премило болтала с Аганоном, всячески выказывая тому симпатию. Это было противно, но теперь Эмма стала мудрее, научилась прятать свои чувства, но раньше даже и не представляла, сколь это тяжело: жить постоянным притворством, носить маску лицемерия.
С Ренье она виделась ежедневно, но отношения их не шли дальше церемонных приветствий. Ренье считал, что он искупил свою вину перед ней, вернув ее положение, но его отношение к ней не изменилось. Отчужденность, холодность, едва прикрытое недоверие. С такой же подозрительностью он относился и к дочери. Однажды заметил Эмме, что Адель поразительно похожа на нее, но он не чувствует в ней ни на йоту своей крови.
Они были одни в покое, не считая немого раба герцога, и Эмма решилась открыто заметить Длинной Шее, что по тому, как он относился к своему сыну, не слишком понятно, что он и его считает своей родней.
– Но Гизельберт хоть похож на меня, – с холодным упрямством ответил герцог. – Адель же…
– Что вы предлагаете? – с вызовом вскинула голову Эмма.
Какое-то время они мерили друг друга взглядами, и Ренье первым отвел взор. Да, ему нечем было крыть, и если он что-то и подозревал, то должен был смириться. И он уступал. Жизнь его прошла, он понимал, что недолго еще протянет, и теперь его более волновало, что он скажет Творцу, чем то, что ответит людям.
А маленькой принцессе и дела не было до той важной роли, какую предстояло ей играть в Лотарингии. Она бегала по переходам дворца, играла со своим будущим женихом в прятки, и порой они прятались так, что и няньки, и придворные дамы, и сама Эмма с ног сбивались, разыскивая детей. Благо, им было где прятаться. Старый меровингский дворец представлял собой неимоверное нагромождение теремов, флигелей, башенок, коротких галерей, террас с массивными колоннами и черепичными кровлями. Лишь огромное длинное помещение главной залы пересекало эту мешанину варварских архитектурных излишеств. Из-за множества дверей и переходов во дворце можно было заблудиться, четкого плана построек не было. Среди старых стен в беспорядке жались маленькие дворики, в одном из которых высилась статуя меровингского короля Дагоберта, когда-то убитого в соседнем лесу близ Стене, и здесь частенько проходили военные упражнения рыцарей из личной охраны короля.
Карл любил наблюдать за ними, порой приглашал супругу и племянницу полюбоваться этим зрелищем. Воины были подобраны не по знатности, а по воинскому таланту – франки, лотарингцы, бретонцы. А руководил ими рослый норманн, который, как заметила Эмма, внимательно ее разглядывал. Однажды, улучив момент, он подошел к ней, представился. Его зовут Орм, раньше он жил в Нормандии, бывал в Руане, где и видел ее. Она же, сколько ни силилась вспомнить, так и не смогла. Орм даже расстроился, но заулыбался, когда она заговорила с ним на его родном норвежском. Даже сам разоткровенничался, рассказал, что воевал и в Нормандии, и во Франкии, и на Луаре, пока не узнал, что король Карл набирает воинов для своей личной охраны, и решил предложить ему свой меч.
– Я теперь настоящий сеньор, у меня за службу земли близ Суассона, виллы, пашни. А сам я именуюсь рыцарем его величества Каролинга, командую гвардией Карла. Однако порой заноет в сердце тоска по своим. Ролло-то теперь стал истинным правителем, служить ему не менее почетно, чем королю. Да я уже выбрал свое место и не мудро будет возвращаться.
Эмма с волнением слушала его, больше поговорить о Ролло ей было не с кем. Узнала, что после крещения Нормандии Ролло не обделил тех из своих людей, кто пожелал остаться в старой вере, хотя и потребовал, чтобы они покинули его земли. Однако каждый из них получил денег, лошадей и снаряжение и мог ехать куда заблагорассудится. Сейчас Ролло занят покорением Бретани, даже его главная резиденция сейчас на западе, на горе Мон-Томб, откуда удобно совершать рейды на Бретонское побережье. Говорят, Ролло одновременно отстраивает на горе и старый монастырь святого Михаила. Он вообще восстановил немало христианских обителей после того, как крестился. Но к святому Михаилу в Нормандии относятся особо. Святой воин близок пониманию викингов, они считают победителя дракона чем-то сродни своему легендарному Сигурду Неуязвимому. Хотя что там говорить, в Нормандии еще немало капищ бога побед Одина. И крещеные язычники пьют во славу его не реже, чем за архангела Михаила, ибо, пусть они и стали христианами, почитание небесного воинства близко норманнам как сама война. А вот дома у них верховодят уже жены-христианки.
Орм сам женился на девице знатного франкского рода. Однако не желает вкладывать меч в ножны, не захотел оставаться с семьей в своем фьефе, а стал воином Карла. Хотя и понимает, что Карл уступает во всем Ролло. А Ролло сам почти король. Со всей Европы к его двору прибывают посольства от государей. Даже от Харальда Норвежского прибыли люди, а ведь когда-то тот назначил награду за голову дерзкого викинга, осмелившегося увести у него Лебяжьебелую. О своей былой госпоже Орм говорил спокойно. Это все в прошлом, его устраивает нынешнее положение. И Эмма понимала его. Разве она сама не отреклась от прошлого? Разве не довольна нынешним положением?
И все же, вернувшись к себе, она долго стояла в нише окна, отвернувшись от вышивавших покрывало придворных дам. В переплет решетки окна были вставлены кусочки слюды, пропускавшие свет, но через которые вряд ли что можно было разглядеть. Но и глядеть-то было не на что. Боковой флигель, предоставленный герцогине, упирался окном в крытый проход, ведущий от дворцовых построек к переходу в собор. Днем сюда долетал визг пил, стук молотков строительства. Старый дворец почти вплотную примыкал к собору с монастырскими постройками.
Эмма молчала, не обращая внимания на болтовню фрейлин. После разговора с Ормом в душе ожило и давило тоскливое болезненное чувство. Она сама не понимала себя. Ведь пройдя через отверженность, бедность, насилие и страх, она вновь воспряла. В ней была живучесть кошки, но теперь там поселились расчетливость и корысть. Она была согласна лгать и притворяться, а тайны души… Она еще не забыла, как отрекся от нее Ролло, как выгнал ее, и понимала, что пути назад нет.
Пришел Эврар. В покои герцогини он входил свободно, так же непринужденно, как и в Белом Колодце. Небрежно опустился на скамью с ящиком под сиденьем и резной спинкой, развалился на ней, опершись на один из подлокотников. Дамы возмущенно зашептались, осуждая его бесцеремонное поведение, но Эмма сделала им знак, и они удалились, бесшумно прикрыв резные кедровые створки двери.
Эврар словно бы и не заметил их ухода. Молчал. Казалось, он оглядывает покой: прялку у окошка в нише стены, очаг с навесным колпаком в углу; пробежался взглядом по ложу за вышитыми складками полога, по витым светильникам, в чашах которых горел бараний жир, не дававший ни копоти, ни запаха. Но Эмма видела, что Эврар чем-то озабочен. Села за стоявший у повешенного на стену медного зеркала столик, машинально переставляла баночки с притираниями.
– Что тебя тревожит, Меченый?
Он приглаживал пальцем усы, длинные, почти достигавшие золоченой гривны с чеканным узором. Здесь, при дворе, в старом мелите вновь ожило стремление к щегольству. Его одетый поверх кольчуги сагун был из добротного сукна, опушенный по подолу полоской темного меха, пояс сшит из прекрасно выделанной кожи с пряжкой из сплетенных колец и крупным гранатом. Выглядел Эврар даже элегантно, но в темных глазах под насупленными бровями читалось беспокойство.
– В Стене к Рождеству ожидают прибытие канцлера Ратбода Трирского. Он должен был приехать ранее, но по пути неожиданно задержался в Меце. Я слышал, как Ренье говорил об этом с Рикуином.
Бархатистые, темно-карие глаза Эммы так и впились в Эврара. Щеки почти слились бледностью со складками обрамлявшего лоб и щеки покрывала. Она поняла. Мец – город Гизельберта.
Эврар встал, подошел к очагу и, поставив ногу на его выступ, уперся в колено ладонями.
– Ратбод никогда особо не симпатизировал Гизельберту, – сказал, словно выплюнул, сквозь зубы.
И тут же стал говорить, что ему не нравится Стене, что лучше бы церемония происходила в расположенном не так далеко Вердене – поистине прекрасной крепости. А в Стене даже стен-то никаких нет, не считая укреплений собора.
В самом деле, городок Стене – древний Астендум Станакум, – расположенный в долине реки Маас и на ее островках, не принадлежал к разряду тех укреплений, в которых обычно проживали правители. По сути, он представлял собой ремесленную слободу, окружавшую дворец и монастырские постройки. По его кривым запутанным переулкам можно было беспрепятственно выйти к поросшим лесом холмам на востоке. И хотя из-за наличия в городе знатных особ на подступах держали усиленные караулы, из города и в город можно было проникнуть беспрепятственно. Когда-то здесь, в соседнем лесу, убили короля Дагоберта, и Эврар считал, что Длинной Шее не следовало бы забывать об этом, когда он решил избрать местом своего пребывания Стене.
Отсутствие стен, однако, имело и свои преимущества. Так, из-за наплыва множества народа здесь не наблюдалось обычной для городов-крепостей толчеи, хотя в Стене съехалось столько народа – торговцев, паломников и просто мелких феодалов с семьями, – что городок был забит до отказа. Цены на жилье возросли, а вдоль строений города вырос словно новый городок бродячих жонглеров, поводырей медведей, передвижных мастеров-кузнецов, продажных девок, шарлатанов-лекарей, бродячих проповедников, всевозможных торговцев – от солидных купцов с внушительной охраной до простых лоточников или просто окрестных жителей, приторговывающих ремесленными поделками или охотничьим уловом.
Все это сборище шумело и галдело, давало представления, торговало, клянчило милостыню, подрабатывало на строительстве собора и извлекало немало выгод из подобного стечения народа. Несмотря на предрождественский пост, в обычно тихом городке шла оживленная жизнь. Люди торговали, пили, устраивали кулачные бои, травлю медведей.
Король Карл, охочий до подобных увеселений, почти ежедневно посещал разросшиеся окраины, глядел выступления канатоходцев и дрессировщиков, хохотал над выходками фигляров, покупал местные наливки, заключал пари в петушиных боях, ругался, толкался, спорил. Простоватый, да и только. И если простолюдины приятельски похлопывали высокородного Каролинга по плечу, улыбались ему, то за его спиной хитро перемигивались, пожимали с недоумением плечами. Даже с надменным Аганоном держались почтительнее, а своего Ренье просто боготворили, падали на колени, когда сильные рабы несли этого высохшего облысевшего герцога в храм.
Прослышав о религиозной щедрости Ренье, в Стене стеклось неимоверное количество нищих, увечных, прокаженных, среди которых попадались и затесавшиеся среди обычных паломников настоящие разбойники. Стража с ног сбивалась, пытаясь навести порядок, но случаи грабежей и даже убийств не были здесь редкостью.
И тем не менее знать с удовольствием ходила смотреть на выступления фигляров, с любопытством созерцала демонстрирующих свои язвы и увечья калек, восхищалась детьми-уродами, каких их матери показывали за деньги. Да и торговля в Стене шла успешно.
Эмма любила под охраной личных вавассоров со свитой дам и пажей обходить местные лавки. Порой сама, порой приглашенная юной королевой. Это было развлечением – ходить, смотреть, выбирать. Их не интересовали товары для простолюдинов – горшки, ножи, веревки, соль. Они шли туда, где располагались палатки с самыми изысканными товарами. Приказчики спешили предложить им лучшее из того, что предназначалось на продажу – вышитые шали, чеканные пояса, золотистые шнуры для волос, тесьму, ажурные светильники для покоев, блестящие эмалью пряжки, флаконы с ароматными притираниями, меха.
Стоило лишь сказать «хочу» – и все твое. Эмме словно и не верилось, что не так давно она жила в глуши, носила грубую дерюгу, коптила в дыму мясо и строго отсчитывала, сколько продуктов следует заготовить на зиму, а сколько можно подать на стол уже сегодня. Словно целая вечность прошла с того момента, как она покинула Арденнский лес и стремительно вознеслась до уровня герцогини, стала наперсницей королевы. Даже трагические события с Гизельбертом уже не вызывали содрогания в душе, казались полузабытым дурным сном.
Они с королевой покидали низенькие темные лавчонки, слуги несли за ними покупки, закованные в чешуйчатую броню вавассоры расталкивали толпу перед дамами. Они шли, переступая через кучи нечистот, изящно придерживая полы меховых накидок. Но сами жилища в Стене были аккуратные, чистенькие, покатые кровли невероятно тяжелые, из наложенных одна на другую пластин вулканических пород. Держались ничем не скрепленные, лишь придавленные собственной тяжестью. А вот то, как выступали из оштукатуренных стен темные каркасы балок, неожиданно напомнило Эмме Нормандию.
Она вскользь заметила королеве, что и у северян строят так же. Королева смолчала, бросила на Эмму осторожный взгляд. Ни к чему эти воспоминания, и, чтобы отвлечь спутницу, Этгива перевела разговор на своего супруга. Эмма напрасно старается избегать своего дядюшку, особенно если учесть, как тот сейчас печется о ее интересах. А вспоминать былые обиды – это не по-христиански, это грех. Ведь если Карл порой и поступал с кем-либо дурно, то чужая боль никогда не доставляла ему удовольствия.
Эмму даже умилила преданность Этгивы супругу. Знает ли тот, как ему повезло с женой? Хорошенькая, благородных кровей, пекущаяся о его славе. И всегда-то вторая после Аганона. Ладно уж. Чтобы угодить своей августейшей подруге, она готова даже примкнуть к назначенной на завтрашний день конной прогулке берегом реки.
Они выехали, несмотря на начавшийся снегопад. Однако Аганон стал зябнуть, раскапризничался, и Карл поспешил вернуться. Но при въезде в город все же вынужден был задержаться, пропуская шествие с мощами какого-то местного святого. Все справлялся, не озяб ли драгоценный Аганон. На выражавшую неудовольствие скорым возвращением королеву поглядывал обиженно, но вежливо объяснялся.
Эмма сидела на своем иноходце поодаль, повернувшись боком к слепящим хлопьям, разглядывала толпу нищих. Некоторые грелись у костров, другие, наоборот, ходили едва не голыми, обвесив себя цепями и железом, демонстрировали свои мучения и клянчили милостыню. Недалеко монахи-бенедиктинцы раздавали нищим бесплатную жиденькую похлебку. Вряд ли кого она могла насытить. Вон хотя бы того рослого детину в шляпе паломника и с подвешенной к посоху тыквенной бутылью.
Сейчас паломник не спешил пристроиться в конце очереди. Стоял поодаль, возвышаясь почти на голову над окружающими. Настоящий богатырь с квадратными плечами, мощным торсом. И хотя на нем были обычные лохмотья странника, чувствовалось, что этот человек скорее перережет горло путнику, нежели станет петь религиозные гимны при виде процессий с мощами.
Эмма видела, как резко он оттолкнул одного из нищих, налетевшего на него. Оттолкнул с брезгливостью сильного, знающего себе цену человека. Хотя разве знатные сеньоры в пылу религиозного раскаяния не бродили по дорогам, прося подаяние? А у этого вон на полях шляпы нашиты раковины в знак того, что он побывал у гроба святого Иакова в Компостелле, и даже был приколот сухой пальмовый лист как свидетельство, что он ходил и в Святую Землю. Однако немало бродяг носили подобные реликвии и просто так, дабы, прикидываясь божьими странниками, иметь доступ в богатые дома, где их принимали с охотой, чтобы за миску с похлебкой они рассказывали истории о дальних краях.
Неожиданно Эмме показалось, что и паломник глядит на нее. В этом не было ничего удивительного. Низшие всегда таращатся на знать. Однако у Эммы словно мурашки поползли по спине от этого взгляда. Щурясь от снега, она силилась разглядеть незнакомца, но не смогла. Широкие поля надетой поверх капюшона шляпы затеняли его лицо, снежная круговерть мешала что-либо увидеть. И Эмма, пожав плечами, отвернулась. Какое ей, герцогине, дело до таращившегося на нее бродяги!..
К тому же ее привлекла другая картина. Какой-то захудалый сеньор в накидке потрепанного сукна попытался прорваться к королю с прошением, но дерзкого тут же отбросили, стали избивать древками копий. Пара вооруженных охранников избиваемого, по виду обычные крестьяне, не осмелились вступиться за господина, опасаясь гнева рыцарей Карла. Король же даже развеселился, глядя на эту картину. Однако когда из возка, в котором прибыл бедняга, вылезла беременная молодая женщина и стала умолять за супруга, поднял руку, велев прекратить.
Эмма уже проезжала мимо, когда обратила внимание, что лицо поднимавшей мужа женщины вроде бы ей знакомо. Но у королевы Этгивы была более цепкая память, и, указав на нее, она невольно прыснула в кулак.
– Видали? До чего же может дойти женщина из-за своего безрассудства. Вы не узнаете ее? Да ведь это Альдегунда из Арденнского рода, родственница Рикуина Верденского. Кажется, она была когда-то вашей фрейлиной в Реймсе. Но она сама погубила себя, предпочтя подобранному ей Рикуином жениху объятия вероломного красавчика Гизельберта. Я рассказывала, кажется, вам эту историю. Силы небесные – на какое только безумие не идут неразумные женщины, забывая о величии своего рода. Теперь вот Гизельберт выдал ее за мелкопоместного сеньора. Они с супругом не зря прибыли сюда. Муженек-то небось надеется, что женитьба на Альдегунде поможет ему добиться в дарение пару модиев земли. Хотя кому они с супругой здесь нужны? К Карлу его даже не подпустили. Да и от Рикуина вряд ли чего добьются. Граф всегда был на редкость щепетилен в вопросах чести и не пожелает знать опорочившую его род женщину.
И королева, презрительно сложив губки, отвернулась, оглаживая увешанную колокольчиками гриву своей лошадки. Ей, не совершившей ни одного неблаговидного поступка, было за что презирать павшую женщину.
«Что бы подумала она обо мне, если бы узнала историю моей жизни?» – с тоской размышляла Эмма над словами этой не знавшей настоящих невзгод коронованной девушки. И еще она подумала, что Гизельберт губит все, к чему прикасается. И он может погубить и ее. Ведь сын Ренье, как бы ни старался герцог его принизить, все же оставался значительной фигурой среди лотарингской знати.
Был самый канун Рождества, когда в Стене с пышной свитой прибыл канцлер-архиепископ Ратбод. Его проводили к Ренье, еще утомленного дорогой, раздраженного.
Эмма как раз находилась в покоях герцога. Порой она навещала его, даже готовила ему травяные успокоительные настойки. Сейчас она сидела в углу, измельчала в деревянной ступке сухие травы и старалась не замечать устремленных на нее взглядов развалившегося на лавке епископа Трирского.
«Он был в Меце. Он виделся с Гизельбертом. Сказал ли ему обо мне этот подонок?»
Она понимала, что Гизельберт не зря затаился. Он болен, озлоблен, его права наследника попраны. Он не простит. Ни ей, ни ее дочери. Но что он может? У него есть Мец, есть поддержка германского короля, есть и сторонники. И он может опорочить ее.
Само имя принца повергало Эмму в трепет. Она все еще не могла успокоиться, памятуя, как легко поддалась чарам дьявольского обаяния этого молодого мерзавца, как теряла от него голову, пока обман не раскрылся. И если сердце ее и опаляла ненависть к нему, то еще более она испытывала страх перед теми почти колдовскими чарами, какими он мог влиять на людей. И, прислушиваясь к речам архиепископа, невольно замирала, глядя на него.
Рикуин Верденский еще недавно говорил, что канцлер Ратбод ненавидит Гизельберта, но сейчас этот толстый священник рассказывал о принце весьма приветливо: мол, Гизельберт тяжко хворал, но теперь поправляется, и, хотя легкая его хромота еще видна, он готов прибыть на присягу отца Каролингу. Он готов на коленях молить Ренье о прощении, готов выполнить все его требования.
– Слишком поздно, – кривя рот, сухо заметил Ренье. В упор глядел на канцлера. – Я удивлен, преподобный отец, что вы, столь рассудительный и хладнокровный человек, так скоро поддались влиянию этого щенка Гизельберта и даже хлопочете о нем. Разве не вы ранее стремились убедить меня, что Гизельберт не достоин даже называться моим сыном?
В его интонации не было волнения. Он сидел в высоком кресле, следил, как слуги растирают его парализованную ногу. Живая половина лица его оставалась спокойной, почти столь же неподвижной, как и парализованная.
Ратбор огладил рукой распиравший роскошную сутану живот. Холодно сверкнули каменья его перстней.
– Вы знаете, ваша светлость, как я желал, чтобы именно Адель Лотарингская стала вашей наследницей, как возносил благодарственные молитвы, когда она нашлась.
– Однако вы не ожидали, что не вам будет принадлежать заслуга в нахождении принцессы, – заметил Ренье.
– Дело вовсе не в этом, клянусь верой, – поспешил заверить канцлер. – Однако в пути я много рассуждал, разумно ли оставлять столь неспокойное и раздираемое смутами герцогство, как Лотарингия, на слабого ребенка? Ведь с востока на Лотарингию наседают германцы, с юга грозят возвратившиеся из Италии венгры. И нам нужен сильный правитель, достойный отразить их натиск.
– Рикуин Верденский вполне может справиться с этим, – отрезал Ренье. И в упор поглядел на канцлера. – Но не Гизельберт, которому придется отбиваться еще и от франков. Ибо Карл Каролинг не признает его.
– Карл Каролинг, Карл Простоватый! – возвел очи горе Ратбод. – Я сам всегда советовал вам держать его сторону и возмущался Гизельбертом за его непонимание, что нам сейчас слабый Каролинг выгоднее всего. Но в Меце я имел долгую беседу с вашим сыном.
– Не сомневаюсь, – усмехнулся Ренье.
– И принц заверил меня, – невозмутимо продолжал Ратбод, – что готов принести вассальную присягу Простоватому.
Ренье в упор глядел на епископа Трирского.
– А что он пообещал тебе, Ратбод? Какое дарение, какую поддержку за помощь? Одно я вижу ясно – Гизельберт сумел в корне изменить твои взгляды.
Ратбод тут же стал заверять герцога, что все его усилия направлены лишь на благо Лотарингии, что, встретившись с принцем, он убедился, что это уже не прежний легкомысленный смутьян, а разумный муж с гибким умом политика, способный идти на компромиссы. Рикуин же наверняка готов во всем прислуживать Каролингу, в котором, кроме громкого имени предков, нет ничего достойного. Даже в своих владениях он не в состоянии навести порядок и рассчитывает на Лотарингию как на союзника в противостоянии с Робертом Парижским.
Ренье спокойно выслушал его.
– Ты сейчас похож на грубую дерюгу, которую опустили в краситель, Ратбод. И краситель – это Гизельберт, который по своему усмотрению изменил цвет такой тряпки, как ты. И мне остается только сожалеть, что я столько лет прислушивался к твоим советам.
Он жестом отослал начавших хихикать слуг.
– Я уже все решил. И я в отличие от тебя не сукно, которое легко меняет цвет в чане с краской. Поэтому остаюсь при прежнем решении. Адель станет моей наследницей. А Гизельберт… Черт с ним!
Эмма едва не кинулась, чтобы расцеловать супруга. Взглянула на Ратбода с откровенным злорадством. И неожиданно осеклась о его насмешливый взгляд.
– Даже если Адель не ваша дочь, Ренье?
У Эммы все похолодело внутри. Вскинула голову.
– Ваше преподобие! Вы оскорбляете меня! Оскорбляете честь моего мужа.
Она резко встала, уронив с колен ступку с травами. Не видела, но чувствовала, как напрягся Ренье. «Боже Всемилостивый, что известно этому брюхатому попу?»
Но Ратбод стал посмеиваться, разводить руками. Ренье с Эммой виднее, чья кровь течет в жилах их наследницы. Он же совсем не против обручить Адель с Оттоном Верденским в светлый праздник Рождества Христова. И если его долг как канцлера разрешить последние сомнения, то это вовсе не означает, что он собирался воспротивиться их воле. Говорил улыбаясь, но его заплывшие глазки так и бегали по сторонам.
Ратбод вскоре откланялся. Эмма встретилась взглядом с Ренье. Выдержала его, гордо вскинув голову. Нет, она была полна решимости отстаивать права дочери до конца. На какой-то миг даже сама уверовала, что ее Герлок от Длинной Шеи. И совсем не собиралась терять то, что вернула: положение герцогини, право, какое она имела на этот титул благодаря браку с Ренье, почет и уважение, какое она ощутила после прозябания в Арденнах. Она нашла, что ей нравится ощущение власти. Уважение и слава, так неожиданно возвращенные ей, погашали ее обиды и рубцевали старые раны, согревали душу, как подогретое вино. И она не собиралась больше смиряться под ударами судьбы.
– Не смотрите на меня так, господин супруг мой. Я ваша жена перед Богом и людьми, и Адель Лотарингская – ваша дочь. Я родила ее в бедности и забытьи. И вы во многом виновны передо мной… Перед нами – мной и Аделью. Поэтому не берите греха на душу, не отказывайтесь от принятого решения.
Она нервно сжала крест на цепочке. Пусть ее ложь, ее грех падут на нее саму. Но она не боялась обличить в этом Ренье. Она знала о его обостренном предчувствии кончины, религиозности и чувстве раскаяния. И била в самое болезненное место.
Плечи Ренье поникли. Он уступил пламени в ее живых глазах. Лицо ж ее оставалось непреклонным, даже когда заметила, как Ренье болезненно поморщился, приложив руку к сердцу. И лишь кивнула, когда он еле слышно выдохнул:
– Аминь…

* * *

Эмма собственноручно достала щипцами из очага раскаленный булыжник и, завернув его в кусок полотна, уложила в ногах дочери.
– Мадам, позвольте помочь вам, – предложила одна из приставленных к Адели знатных матрон.
Эмма никак не отреагировала на это предложение. Она была сердита на всех этих нянек, приставленных к ребенку. Даже Мумма с алым от пощечин лицом горестно всхлипывала в углу. Всем досталось от герцогини за то, что они недоглядели за маленькой принцессой. Казалось бы, ничего серьезного, у малышки просто появился насморк, но для Эммы теперь, в рождественскую ночь, это было подлинной трагедией. Ведь завтра должно было состояться торжественное обручение Адели с Оттоном Верденским, и необходимо, чтобы девочка выздоровела непременно.
Эта церемония много значила для Эммы, да и для Герлок тоже. Ведь помолвка была лишь немногим менее важной, чем венчание перед алтарем, она знаменовала вхождение ее дочери в семью Рикуина Верденского, а на этого рассудительного графа Эмма могла положиться более, чем на запоздалые уверения в верности своей каролингской родни, раздраженные заверения Длинной Шеи или подозрительную уступчивость епископа Трирского. Завтра…
Герлок должна выздороветь! И тогда ее мать почувствует себя уверенней. И перестанет испытывать гнетущее напряжение, которое столь старательно прятала за показной безмятежностью и поделиться которым могла лишь с Меченым. Эврар понимал ее. Он тоже беспокоился, а его тревога, казалось, не имевшая под собой явных оснований, была сродни интуитивному предчувствию несчастья у животных. И он раз за разом обходил покои дворца, словно выискивая запасной выход, но одновременно прислушивался, узнавал, выпытывал. Позже рассказывал Эмме, что разведал: конечно, Рикуина многие уважают, однако считают, что он не имеет необходимой власти над лотарингской знатью, и скорее считают его возвысившимся выскочкой. В то время как Гизельберт у многих вызывает почтение, интерес и даже восхищение. А вот к Карлу Простоватому относятся двояко: признают его авторитет как Каролинга и помазанника божьего, но считают чужаком, одним из тех чужеземцев, которых манят лотарингские владения.
И не будь с ним столь великолепной личной дружины – тут даже Эврар не мог не выказать своего восхищения, – то еще не ясно, чувствовал бы себя Карл в такой безопасности среди своевольных лотарингских баронов и надменного местного духовенства, каждый из которых имел свое войско, но, хотя и признавал власть Ренье и его присягу королю, имел полное право на собственное мнение о происходящем.
Эмма подтолкнула под перину одеяльце Герлок. Услышала голос ожидавшей ее Этгивы.
– Моя дорогая Эмма, боюсь, нам пора поторопиться. Скоро полночь, и мы должны успеть влиться в процессию.
Она в нетерпении мяла меховую опушку на рукавах своего парчового платья. Стояла у окна, оживленная, нарядная, сверкающая. Две круглые пряжки с самоцветами сдерживали подбитую горностаем пурпурную мантию, а на голове, поверх серебристого головного покрывала с длинной бахромой, сиял парадный венец Каролингов – четырехгранный с высокими зубьями по углам, украшенными трилистниками из ярких рубинов.
Эмма тоже была одета для празднества. Ее светлое платье от колен до узких ботиночек было оторочено узорчатой парчой. Широкий плащ темно-серого переливчатого бархата подбит нежным мехом куниц. На голове – богатая золотая диадема, украшенная золотыми цветами и с ливнем цепочек по бокам, светлевших на ее темно-рыжих, красиво уложенных волосах. Длинные серьги с подвесками спускались до ключиц.
– Матушка, вы такая красивая, – уже сонно бормотала Герлок, шмыгая носом. – Идите, матушка, я буду спать.
И тут же стала спрашивать, придут ли к ней завтра ряженые, и правда ли, что ее маленький жених подарит ей свою резную лошадку. Понимала, что маму уже надо отпустить, но все удерживала ее за полу плаща, и Эмма смогла уйти, лишь когда девочка стала дремать под напеваемую Муммой колыбельную.
Морозная рождественская ночь искрилась огнями. Отовсюду к темневшей средь строительных лесов громаде собора святого Дагоберта стекались вереницы прихожан с горящими факелами в руках, и это постоянное движение огней создавало яркую и праздничную атмосферу. Воздух был насыщен запахами угощений. Над собравшейся перед собором толпой поднимались дым и пар от людского дыхания, слышалось ржание лошадей. Люди, закутанные в тяжелые шубы и накидки, выглядели бесформенными кулями. Снежные сугробы, свисая со скатов крыш, при свете огней казались розовыми.
Прямо перед папертью собора горел большой костер из факелов, которые прибывшие на праздничную службу прихожане бросали в одну кучу, когда поднимались по высоким ступеням храма. Снег вокруг костра растаял, и там, у пламени, грелись, дожидаясь начала службы, толпы бродяг и нищих. Свет костра неровными бликами ложился на их лица, освещал обмотанные тряпьем ноги и жалкие лохмотья одежд. Эмме, медленно двигавшейся подле Ренье по приподнятой на столбах галерее прохода, они были хорошо видны. Она даже разглядела знакомого рослого паломника в широкополой шляпе, видела, как он глядит в их сторону через плечо. Потом тоже поднялся на паперть. Эмме почудилось что-то знакомое в его походке, движениях. Она даже ощутила беспокойство, но заставила себя отвлечься. Они уже вышли на опоясывавшую собор террасу и, пройдя по ней, вошли в храм.
Эмма остановилась на входе, чтобы обмакнуть пальцы в чашу со святой водой, перекрестилась. Ренье стоял рядом, его правая парализованная рука висела плетью, и, так как он не мог выполнить ею положенный ритуал крестного знамения, Эмма перекрестила и его. Он лишь чуть кивнул. Глядел вперед. Его облегающая голову темная, почти монашеского покроя шапочка оттеняла бледность лица и синеву вокруг рта и под глазами. Но держался он величественно и невозмутимо, ничем не выказывая утомления, полный решимости простоять всю службу. Опираясь с одной стороны на раба, а с другой – на супругу, тяжело двинулся вслед за королевской четой.
Внутри собора яблоку негде было упасть, столько набилось народу, однако, когда появились знатные особы, стражники быстро потеснили толпу, предоставляя знати проход. Несмотря на спертый воздух, здесь было холодно. Церковь имела форму латинского креста с очень короткими трансептами и полукруглым алтарным выступом. Вместо свода над головой – простой деревянный потолок, но над главным алтарем уже возведен каменный купол. Большие четырехугольные столбы разделяли уходящий вперед проход нефа на три отсека, что придавало огромному помещению величественный вид. И хотя на протяжении всего нефа над головами молящихся высились строительные леса, а у подножия колонн так и не убрали груды щебня и мешки с раствором, все равно собор выглядел величественно в сиянии огней, в ароматах горящего воска и запаха хвои, гирляндами развешенной под потолком. Людской рокот молящихся и переговаривавшихся прихожан сливался с пением хора. А потом зазвучал орган.
Эмма даже на миг ахнула, восхищенная. Звуки органа казались ангельской, дивной музыкой, льющейся из полумрака собора, как с небес. После своего полудикого существования в Арденнах она все еще никак не могла без трепета слушать эти величественные звуки. Мелодия органа, многократно усиленная огромным пространством собора, зазвучала торжественно и нежно, как ангельский глас. Толпа собравшихся невольно притихла. Да, орган в Стене был великолепен. О нем шла молва в округе, а люди еще не забыли легенду о святой отшельнице, которая, проведя тихую и благочестивую жизнь в глуши Арденнских лесов, прибыла в Стене, чтобы послушать дивный орган. И восхищение ее было так велико, что душа ее воспарила к небесам и она тихо скончалась с улыбкой на устах. Сейчас Эмма даже верила в это. Орган вызывал отклик в ее сердце, и она испытывала желание раскрыть свою душу… запеть. Ах, как давно она не пела!..
Она смахнула слезы, глядела вперед. Видела впереди, на хорах, вокруг алтаря, множество свечей, больших и малых. Слепили глаза облачения священнослужителей, златотканые, белые, лиловые, алые, выступавшие на фоне черных облачений монахов. Певчие же были одеты в белые полотняные стихари; они пели псалмы. А у подножия алтаря стояла знать со своей свитой и придворными, все в нарядных одеждах и с зажженными свечами в руках.
Эмма вдруг почувствовала, что ожидает чего-то. Было странное ощущение, что в эту волшебную ночь Рождества Христова произойдет нечто чудесное, необычное, счастливое. Такое чувство возникало у нее лишь в детстве, однако когда в полночь священник поднял вверх кончиками пальцев облатку, и все присутствующие опустились на колени, и красивый голос возвестил о рождении Иисуса Христа, она не смогла сдержать себя. Плакала легкими счастливыми слезами, истинно веря, что чудо наступит, что ее жизнь изменится к лучшему.
Звучали колокола. Потом хор запел торжественную литанию. Эмма все плакала, хотя и видела, что епископ Ратбод, сидевший в кресле под балдахином в золотом облачении с двурогой митрой на голове и посохом в руках, вел себя как-то странно. Нервничал, ерзал на месте, а взгляд его так и блуждал по толпе. Люди в церкви загомонили. Некоторые вставали с колен, растирая окоченевшие члены. В проходе произошло столпотворение из-за прибывших двоих новых прихожан. Люди шептались – великий грех опоздать к мессе. Но новоприбывшие, звеня кольчугами, поспешили укрыться в боковом приделе, дабы не привлекать к себе внимание. Вновь зазвучал орган. Отслужили мессу. Люди мерзли, но благочестие превозмогало, и большинство осталось в соборе.
Слышался звонкий красивый голос, певший на латыни:
– Спаситель мира, спаси нас всех. Господи помилуй, Христе, услышь нас…
Лишь после последнего благословения верующие, усталые и стремящиеся отведать в тепле праздничных угощений, двинулись к выходу. Настроение у всех было приподнятое, все казались умиротворенными и веселыми. Это было время, когда и последнему нищему позволялось прикоснуться с пожеланиями на Рождество к плащу сеньора, а женщины-нищенки, протягивая детей знатным дамам, просили последних благословить их. Поэтому Эмма не удивилась, когда увидела, что кто-то в притворе протянул ей руку, окропленную святой водой.
Паломник. Стоял, опустив голову так, что под полями шляпы не было видно лица. А рука – потемневшая от холода, грубая, с длинными сильными пальцами, несомненно, была рукой воина. Эмма чуть коснулась ее пальчиками и перекрестилась, поздравив таинственного доброжелателя с Рождеством. Она уже прошла под арку портала, когда невольное любопытство заставило ее оглянуться. Паломник стоял, глядя ей вслед. И дрожащий свет свечи чуть освещал его скулу, линии сильного подбородка.
«Не может быть!» – пронеслось в голове Эммы, но ей вдруг словно стало не хватать воздуха, а сердце застучало где-то у горла.
Отвернувшись, она последовала за Ренье. В голове стоял гул. И хотя она старалась доказать себе, что это лишь плод ее воображения, голова ее кружилась, она почти слепо поднялась на ведущую ко дворцу галерею.
И вдруг остановилась как вкопанная, не обращая внимания на вопросы фрейлин, не слыша, как ее окликнула королева Этгива.
Левая рука! Паломник подал ей воду левой рукой! Это было в высшей степени непочтительно, если только… Если только подававший не был левшой!
Мир вдруг словно закружился вокруг нее. Она припала к толстой колонне, чтобы не упасть. Безумная надежда… Ролло! Это был он! Здесь. В одежде паломника.
Как сквозь туман она различила лица своих дам, встревоженное лицо поддерживавшего ее Эврара, удивленный взгляд королевы.
– Мадам, вам плохо?
Невероятным усилием воли она заставила взять себя в руки. Выпрямилась.
– Нет, все в порядке. Однако я бы хотела вернуться в собор. Хотела бы помолиться в одной из часовен.
Эврар глядел на нее подозрительно, а черные брови Этгивы поднялись к спадавшей на чело блестящей бахроме покрывала.
– Но как же, герцогиня?.. Конечно, мы восхищены вашим благочестием, но ведь нас ждет праздничный пир.
Однако Эмма вдруг стала непреклонной. В конце концов ей уступили. Эврар взял факел, и они пошли назад. Двигаясь от колонны к колонне, Эмма глядела на освещенную пламенем костра площадь перед собором.
– Ты кого-то ищешь?
Это спросил Эврар, но Эмма не ответила. Паломника не было видно, и она подумала, что он остался в соборе. Она решила пойти туда, но возвращение герцогини привлекло бы к себе внимание, и она направилась к небольшой дверце в углу, где трансепт примыкал к главному нефу. У входа резко приказала Эврару обождать ее снаружи. Она, конечно, доверяла Меченому, но не настолько…
Встретившиеся на лестнице священнослужители удивленно поглядели на нее, но она прошла мимо, словно не заметив их. Открыв следующую дверь, склонилась в низком проходе. Теперь она была на галерее над южным нефом. Кровля здесь спускалась наискосок, пол был выгнутым, с углублениями с обеих сторон, повторявших свод потолка бокового нефа внизу. Слева от нее – ряд небольших арок пропускал свет из главного нефа. Осторожно прильнув к одному из устоев арки, она поглядела вниз.
Там было еще много людей, особенно бедняков, предпочитавших здесь ожидать последнюю вергилию – раннее утреннее богослужение. Того, кого она приняла за Ролло, она не нашла. На какой-то миг ее внимание привлекла группа людей, стоявшая возле входа в ризницу. Под темным плащом поверх роскошной ризы она узнала объемистую фигуру канцлера Ратбода. Он разговаривал с двумя вооруженными людьми, но Эмма не могла припомнить, из чьей они свиты. На какой-то миг мелькнула мысль, отчего это Ратбод задержался в соборе ради беседы с вавассорами, а не поспешил отведать рождественских угощений в большой зале дворца, где были накрыты столы? Однако сейчас ее занимало нечто иное, и она тут же выбросила канцлера из головы.
К ней подошел священник, учтиво спросил, что угодно герцогине. О, госпожа хочет помолиться в уединении? Такое благочестие весьма похвально. В конце галереи есть небольшая часовня, и он готов проводить ее. Эмма резко отказалась, но взяла у монаха свечу. Когда он удалился, она медленно стала двигаться от арки к арке, вглядываясь в людей внизу. Доски строительных помостов мешали ей, и она почти перевесилась через каменные перила.
Наконец она увидела его. Он сидел на цоколе колонны у противоположного бокового нефа. Поля шляпы по-прежнему затеняли его лицо, но его поза – согнутое колено, на которое он небрежно уронил руку, эта бесцеремонная расслабленность – показалась ей до боли знакомой. К нему подошел один из чернецов, которые разносили глиняные плошки с теплым отваром, дабы нищие могли подкрепиться в ожидании вергилии. Не глядя на предлагавшего, паломник принял угощение не вставая. Левой рукой.
«Нет, это невозможно! – вдруг попыталась сама себя урезонить Эмма. – Это бред, это безумие, это самообман. Ролло выгнал меня, он остался в Нормандии, он властитель целого края. И он никогда не будет бродить с посохом по дорогам, питаясь подаянием».
В этот миг паломник словно почувствовал ее взгляд и поднял голову. Пламя осветило его лицо. Смуглое, продолговатое, с высокими скулами, правильным носом и серебристо-серыми глазами. Эмма сильно закусила костяшки пальцев, чтобы не закричать. Это был он. Это был Ролло!
Они не знали, сколь долго глядели друг на друга. Казалось, минуты плывут над ними грохочущим вечным потоком, а они оба стоят где-то на дне времени, где пребывает вечность. Весь мир исчез. Они были только вдвоем. Как и ранее. Как было всегда, когда они забывали друг ради друга целый свет. И уже не имело значения, что он стоял внизу, в толпе, в такой нелепой для гордого викинга одежде паломника, а она – на верхней галерее, освещенная золотистым сиянием свечи, блистающая золотом супруга герцога Ренье. Они наконец встретились!
Однако Эмму теперь заметили и другие. Тот же епископ Трирский. Даже глаза округлились удивленно. Но в следующий миг он стал увлекать своих собеседников за тень колонны.
– Герцогиня Эмма! Там, наверху. Нельзя, чтобы она вас опознала.
Тот, что был пониже, резко вернулся, и из-за каменного столба неотрывно глядел на прекрасную даму наверху. Другой, с родимым пятном на лице, сжал его плечо.
– Опомнитесь, принц! Что для вас эта женщина, раз вы рискуете быть замеченным. Помните, вас не должны опознать раньше времени.
В голосе его была почти угроза. Тот, кого назвали принцем, прибывший инкогнито Гизельберт, словно опомнился. Широкий наносник его шлема затенял лицо, мягкие губы улыбались.
– Да, ты прав, Гильдуэн. Нам нельзя открываться раньше времени. Но, думаю, уже пора начинать. Именно сейчас, когда рождественские возлияния усыпили бдительность.
И, закрывшись почти до глаз плащом, принц Гизельберт, прихрамывая, направился к выходу и чуть не налетел на встававшего с ее цоколя рослого паломника. Тот словно бы и не заметил его, не отрываясь глядел вверх. А Гизельберт даже замер на миг. Потом втянул голову в плечи и быстро пошел к выходу. Гильдуэн и Ратбод Трирский еле поспевали за ним. Догнали лишь на ступенях паперти.
– Пора оповестить наших людей, – сказал Гильдуэн, но, видя, что принц его словно не слышит, повторил сказанное.
Гизельберт наконец повернулся к нему.
– Ты ни за что не поверишь, кого я сейчас видел. Вот уж поистине рождественская ночь – ночь чудес. И сейчас я встретил не кого иного, как самого Роллона Нормандского!
Канцлер и Гильдуэн недоуменно переглянулись. А Гизельберт резко вернулся к створкам двери, заглянул внутрь. Но викинга на прежнем месте уже не было.

Глава 12

Эмма слышала, как скрипят ступени лестницы под его торопливыми шагами, и, оглушенная стуком собственного сердца, невольно попятилась. Все было слишком невероятным, голова шла кругом, сердце, казалось, готово было выскочить из груди. Эмма уперлась спиной в дверь, та поддалась с легким скрипом; свеча дрожала в руке, и каменный свод маленькой часовни качался словно во сне. Нереальным был и высокий мужчина, возникший в дверном проеме. Она видела, как он на миг застыл, глядя на нее, потом вошел, прикрыв за собой дверь. Из-под опущенных полей шляпы на нее глянули невероятные серо-стальные глаза, которыми она столько грезила, и сейчас все еще не решалась поверить, что это явь.
Подсвечник едва не выпал из ее рук, она машинально поставила его на алтарь перед распятием и изо всей силы уперлась о каменную плиту, чтобы не упасть. Мелко дрожала, глядя на Ролло.
– Ты?!
Он стоял перед ней, но, казалось, прошла вечность, прежде чем она удостоверилась, что он не призрак, не сон, не видение. Ее Ролло… Она узнавала и не узнавала его. В его чертах, в выражении его лица проглядывало нечто незнакомое. Раньше в этом властном, смелом и жестоком человеке всегда оставался какой-то лихой, бесшабашный налет мальчишества. Теперь же он изменился. И не только потому, что стал старше и в глазах его светилась зрелая мудрость. Теперь на его лице лежала и печать одиночества.
– Эмма!
Голос его резким толчком отозвался в ее сердце. Она увидела, что он протягивает к ней руку, медленно положила в нее свою ладонь, и он сжал ее. Рука у него была сильная, сухая и теплая. Но едва он потянул ее к себе, Эмма отпрянула.
В глазах Ролло отразилась боль.
– Ты все еще не можешь простить меня?
Простить?.. Она не сразу поняла, о чем он. Когда-то, давно, она так же пришла к нему, могущественному герцогу Нормандскому, ни о чем не думая, кроме желания забыться у него на груди. Он же унизил ее и выгнал. А теперь стоит перед ней в этих лохмотьях, а она, гордая и прекрасная герцогиня, должна решать, как ответить на призыв в его глазах. О боже, как странно меняет судьба их роли!..
Эмма проглотила ком в горле.
– Если бы я помнила зло, то не говорила бы сейчас с тобой. Просто выдала бы тебя.
В его глазах что-то мелькнуло. Прежнее, радостное, мальчишеское.
– Птичка моя…
Она подняла руку, удерживая его на месте. Спросила, почти спокойно:
– Как получилось, что ты оказался в Стене? Да и еще в одежде паломника.
Ее холодность словно отрезвила его. Она увидела, как померкло сияние в серых глазах. Криво усмехнувшись, он пожал плечами.
– Мне просто все осточертело. Захотелось вспомнить юность, побродить по свету.
– Какое безрассудство! Ты ведь герцог, а так рискуешь собой.
– Да ничем я не рискую.
– Тебя могут убить, и твое драгоценное герцогство потеряет правителя.
Он вновь пожал плечами.
– Меня не так просто убить.
И, откинув полу накидки, он положил руку на рукоять внушительного ножа. Все тот же Ролло, бродяга, ловец удачи, уверенный в своей силе. Это всегда так восхищало ее в нем. Но сейчас, глядя на него, она и не представляла, какое холодное, даже отчужденное было у нее лицо в этот миг. И одновременно сейчас она любила его так сильно, что почти испытывала боль.
И вдруг он сказал:
– Прости меня, Птичка.
Словно не веря себе, она уловила в его голосе сухое рыдание. И глаза ее расширились. Он, варвар, покоритель, Роллон Нормандский, сказал эти слова! Слова мольбы. Она глядела на него, не в силах вымолвить ни слова. И он повторил:
– Прости меня. Если сможешь… Я ведь так долго искал тебя.
– Наверное, плохо искал.
Она вспомнила все. Как стояла перед собором в Руане и смотрела, как ее Ролло венчался с другой. Как безразлично сама обвенчалась со старым Ренье. Как Ренье изгнал ее, и она перенесла издевательства Леонтия. Вспомнила, как влачила жалкое существование в Арденнском лесу, борясь с тоской и одиночеством, как родила девочку… его дочь, плод жестокого насилия. Вспомнила, как почти готова была уступить вожделению лесных вилланов, как попала в сети безумного Видегунда. Длинная, бесконечная череда дней прозябания, с которым она почти смирилась. А потом был Гизельберт и его люди… Сколько же она пережила одна, вдали от Ролло!.. Все это с быстротой молнии промелькнуло в ее памяти, и она лишь сухо повторила:
– Плохо же ты искал меня, великий герцог Роллон!
Лицо его стало даже беспомощным.
– Но я искал тебя. И когда узнал, что ты стала женой Длинной Шеи, и позже, когда твой след затерялся и никто не знал, где ты.
– Но разве ты так скоро простил мне все, в чем упрекал во время нашей последней встречи?
Он опустил глаза.
– Не вспоминай. Я очень быстро понял, что натворил. Сначала граф Санлисский Херлауг поведал мне, как ты рвалась ко мне, как хотела оправдаться. А потом Риульф… Ты помнишь своего златокудрого пажа? Он только через год смог приехать ко мне с Луары, куда попал после событий под Шартром. И он рассказал, как ты, думая, что меня обложили на холме Лев, хотела помочь мне, как тосковала по мне. И каждое из этих повествований переворачивало мне всю душу. Я продолжал жить с этим, но жил в непроходящей тоске, и ни мое положение, ни верные сторонники, ни походы, ни самые красивые женщины не могли заглушить той боли, что гнездилась в сердце. Я даже стал молить Бога христиан, чтобы в моей жизни произошло чудо, чтобы мы вновь встретились с тобой. А иначе… Ты всегда имела надо мной колдовскую власть, без тебя я жил, словно от меня отрезали живую половину. И я боялся, что не найду тебя.
Он боялся. Она же это пережила. Она почти свыклась с мыслью, что его больше не будет в ее жизни. Как и не будет сына Гийома. Силы небесные – чего ей это стоило! И вот он вопреки всему стоит перед ней и просит простить.
Эмма внезапно почувствовала себя такой ослабевшей, что вынуждена была облокотиться о стену. Но голос ее звучал по-прежнему твердо и сухо.
– Сейчас ты говорил как скальд, Ролло. Забавно.
Он вдруг чуть прищурился, и огонек гнева сверкнул в его глазах.
– Тебе это забавно? Забавно видеть меня здесь, умоляющим тебя? Тебя забавляют мои муки, мой вид, мое положение бродяги? Забавляет то, что я оставил свое герцогство, что приплелся сюда, скрываясь под личиной паломника, чтобы еще хоть раз увидеть тебя?.. Хоть издали. Увидеть и убедиться, что с моей Птичкой все в порядке. Что тебя не обидели, что ты в чести и почете – сиятельная герцогиня Лотарингская!
«В чести и почете». Да, он может быть спокоен, она вернула себе достойное положение. И обошлась в этом без него, собственными силами, собственными муками. Хотя как долго она была беззащитной, гонимой… пока он где-то тосковал о ней и утолял свою печаль с другими женщинами.
И в ответ на гнев и обиду в его голосе она спокойно пожала плечами.
– Мне лестно, что ты не забыл меня, что захотел увидеть. А то, что ты для этого избрал личину паломника… Что ж, возможно, в этом есть какой-то смысл, ибо тебе найдется что искупить… К тому же этот плащ и посох не привлекут к тебе внимания здесь, в Лотарингии, которую ты когда-то разорял и даже держал в плену моего нынешнего супруга. И вот ты увидел меня, даже поговорил. Что ж теперь?
– Ничего, – в тон ей сухо ответил Ролло. – Теперь я уйду.
Он даже взялся за дверное кольцо, когда Эмма окликнула его. Она не хотела показать, как ей трудно отпустить его, но и не могла отбросить все, что пережила по его вине. И ей еще многое хотелось узнать у него. Главное, о сыне.
– Ролло! Раз ты уж здесь, то можешь поведать мне о Гийоме?
Ролло бросил на нее быстрый взгляд через плечо.
– Он что, тебя интересует? Даже теперь, когда ты супруга Ренье и у тебя от него дочь?
Она внезапно ощутила знакомый прилив ярости. Как он смеет сомневаться в ее материнских чувствах?
– Осмелюсь напомнить, Ру, что с Гийомом я вынуждена была расстаться по твоей вине!
Помедлив немного, он повернулся.
– Гийом – моя радость. Все, что осталось мне от тебя. – И гордо улыбнулся. – Мой наследник!
Слава богу, ей удалось задержать его. Он даже сел на каменную скамью в нише стены, снял шляпу, откинул капюшон. Эмма закрыла глаза от боли: она слишком хорошо помнила эту рассыпавшуюся по плечам темно-русую гриву волос, в какую так любила когда-то запускать пальцы. Несколько прядей упали ему на глаза, а у висков Эмма увидела первые седые нити. И сердце ее дрогнуло. Зачем она мучает его и себя? Разве не мечтает об одном – прильнуть к нему, забыть все обиды, разлуку и унижения. Но осталась стоять на месте.
А Роллон, глядя на огонек свечи, рассказывал. Он был хорошим отцом, знал все о своем сыне. Мальчик сейчас в Руане, но до этого жил в Байе, куда Ролло, обозленный на весь свет и на нее, услал сына. Однако и в этом выразилась его забота. Ведь Байе стараниями его ярла Ботто Белого был окружен каменной стеной и считался самой укрепленной крепостью в Нормандии. Гийому там ничто не угрожало. И мальчик почти год провел там, а Ботто Белый и его жена растили его со своим внуком Ингольфом. Их дочь Ингрид так привязалась к нему, что почти считала своим вторым сыном, и даже, когда Ролло приехал за ним, не хотела отдавать. Но Ролло уже решил, что заберет его. Скучал по нему, как ни по одному из своих прежних детей. К тому же он понимал, что в Байе, где Ботто так придерживался старых норвежских традиций, Гийом вырастет викингом. А Ролло не мог этого допустить. Его сын – принц Нормандский и должен расти при дворе, воспитываться в соответствии с обычаями франкских земель.
Поначалу Ролло с сыном отправился в монастырь святого Михаила на горе Мон-Томб, где в то время была резиденция Ролло. Там он показал сыну могилу его дяди Атли, ходил с ним по переходам древнего монастыря, наблюдал из башни стремительный прилив. Правда, там сейчас все перестраивают и укрепляют, ведь когда-то Ролло пообещал архангелу Михаилу, что возвеличит его обитель. А потом они с Гийомом переехали в Руан. Мальчика представили герцогине Гизелле, но она не была способна стать его матерью. Она вообще ни на что не была способна. Поэтому, когда ее не стало, Гийом словно бы и не заметил этого.
Зато часто спрашивал у отца о маме. И Ролло рассказывал ему о ней. Да и не только он. Бран-Беренгар, его жена Сезинанда, Риульф, который стал охранником принца, да и Херлауг Санлисский и даже Лодин Волчий Оскал – все они говорили с Гийомом о дивно прекрасной, дерзкой и веселой женщине – его матери, которая отныне стала женой другого человека и живет в далекой Лотарингии. Гийом всегда хотел узнать ее, встретиться с ней. И Ролло, уезжая на поиски Эммы, пообещал ему привезти маму. Но, видимо, из этого ничего не получится. Хотя он и не любит нарушать данное слово.
– Эмма, ты плачешь? – вдруг взволнованно произнес Ролло.
Она стояла, припав к стене, закрыв глаза, а слезы текли и текли из-под ресниц. Гийом – ее ангелочек! Она так тосковала по нему! И все, о чем говорил Ролло – Нормандия, Мон-Томб, Ботто, Сезинанда, Риульф… Какие забытые дорогие имена! Каждое из них, произнесенное Ролло, заставляло вздрагивать ее сердце. И когда она открыла глаза и увидела, что он стоит рядом, увидела нежность и боль в его лице, то подалась вперед, прижалась к нему, всхлипывая и дрожа.
– Ролло! О Ролло!..
Только здесь, в его руках, возле его сердца, она могла забыть свою вечную тоску, свою ежедневную боль. И он обнимал ее! Его сильные руки вмиг защитили ее от всего мира, баюкали ее, ласкали, успокаивали. Она вновь была с ним, она вернулась домой.
Оглушенная, счастливая, замершая, она стояла, прильнув к нему, ничего не ощущая, кроме своего счастья. И не поняла сразу, почему Ролло вдруг отстранил ее, заставил жестом молчать. Он был так напряжен, что это подействовало на нее отрезвляюще. О, Дева Мария! Как они могли так забыться? Они были не одни на чудесном острове своей любви. Они находились в Лотарингии, в Стене, в соборе, где было много людей и где никто бы не понял, почему супруга Ренье Длинной Шеи уединилась с безвестным паломником, почему обнимается с ним в пустой часовне собора.
– Господи, Ролло…
– Тс-с! – Он вновь приложил палец к губам.
Теперь и Эмма услышала шум внизу, а потом торопливые шаги на лестнице. В тот же миг Ролло поднял свой посох, захватил свечу и, не выпуская руки Эммы из своей, увлек ее из часовни.
Какие-то люди поднимались по винтовой лестнице из главного нефа. Мелькнул отблеск приближающегося огня. И тотчас Ролло, не отпуская руки Эммы, кинулся вверх по сходням. Она же все еще была слишком поражена происшедшим, чтобы не повиноваться ему, к тому же это было так упоительно и знакомо – не волноваться за себя, полностью доверившись его заботам.
Ролло был напряжен. Им не нужно, чтобы их застали служители собора или обнаружил кто-то из свиты Эммы, обеспокоенный отсутствием госпожи. Однако его чуткое ухо сразу определило звон кольчуг, глухой стук подбитых солдатских башмаков. Что нужно в этот час, да и в это время рождественской ночи воинам наверху собора? Но в любом случае желательно, чтобы их не застали вместе.
Они оказались в узком сводчатом проходе, расположенном под западным порталом собора. Здесь были сложены строительные материалы кровельщиков и мешки с раствором. По центру прохода, сбоку, виднелась деревянная лестница без перил, ведущая мимо колокольной клети наверх, в звонницу. А в конце прохода Ролло различил еще одну дверь, по-видимому, на галерею над северным нефом. Увлекая за собой Эмму, он кинулся к ней, но, к сожалению, она оказалась запертой. Ролло уже хотел было подняться в звонницу, надеясь, что следующие за ними воины явились не за тем, чтобы разыскивать госпожу, но тут его внимание привлек наполовину заставленный строительными инструментами пролом в стене напротив лестницы в звонницу.
Ролло заглянул в него и посветил свечой. За проломом был чердак над главным нефом. Сверху покато расходились наклоны свинцовой крыши, снизу был деревянный потолок, пересеченный вдоль всего пространства гигантскими дубовыми брусьями балок.
Ролло задул свечу. Шагнул вперед, увлекая за собой Эмму. Она было заупрямилась.
– Ты с ума сошел! Если нас здесь найдут…
Но он уже зажал ладонью ей рот, втащил сквозь пролом. Несмотря на возмущение его дерзостью, Эмма вдруг захихикала. Ролло вел себя с ней так же властно и бесцеремонно, как и когда она была его пленницей и он таскал ее с собой по лесам Бретани. И, улыбаясь в полумраке, увлекаемая им, она осторожно ступала по поскрипывающим доскам потолка. Доски скрипели, точно грозили провалиться, и это наводило на мысль об огромном пустом пространстве под ним. Но, слава богу, усилиями Ренье его только недавно перестелили, доски были новые и прочные. Глаза их вскоре привыкли к темноте, слабо рассеянной проникавшим в щели светом из нефа.
Сзади отчетливо слышались голоса. Ролло быстро присел под скатом крыши за одним из брусьев пола, к которому под углом примыкала поддерживающая кровлю толстая балка, притянул к себе Эмму. Сейчас, когда их глаза привыкли к темноте чердака, им казалось, что их легко заметить. Ролло даже натянул на голову Эммы капюшон, чтобы их не выдало мерцание ее драгоценностей. Однако воин с факелом в руке, который вскоре заглянул в пролом, видимо, не разглядел ничего. Его слепил свет огня, он щурился. Эмма испуганно приникла к Ролло, он же осторожно выглянул из-за балки. Что ищет здесь этот человек с родимым пятном в пол-лица? Если ему в голову взбредет обшарить чердак…
– Эй, осторожней, не устрой там пожар! – раздался громкий голос кого-то из сопровождавших его.
– Вряд ли здесь кто-то есть. Видимо, она уже вернулась во дворец.
Эмме этот голос показался знакомым, и она невольно пошевелилась, но Ролло лишь сильнее прижал ее к себе, и она замерла. Отсвет пламени исчез, однако они еще какое-то время различали голоса, слышали, как воины обсуждали, продолжать ли поиски или вернуться к остальным. Потом наступила тишина.
Эмма слабо перевела дыхание.
– Слава Создателю! Страшно подумать, какой бы разразился скандал, если бы нас тут обнаружили. Ренье ведь столь подозрителен и щепетилен в вопросах семейной чести. Он бы сразу стал сомневаться, что моя дочь…
Она оборвала себя на полуслове, вспомнив, что говорит с истинным отцом Герлок, который даже не подозревает о своем отцовстве. Да и не нужно ему ничего знать. Завтра… точнее, уже сегодня, Герлок станет наследницей Лотарингии и будет обручена с Оттоном Верденским. И Эмма не собиралась ее этого лишать. Даже ради встречи с Ролло.
Она вдруг встрепенулась, когда губы Ролло скользнули у нее по щеке.
– Ролло! – Она даже уперлась руками ему в грудь, пытаясь отстраниться.
Но он не отпустил ее. Разве не об этом он мечтал, вот так обнять ее в тихом уголке, где им никто не помешает. Все ушли, оставив их в покое. Его и ее. И он прижимает ее к себе. И не обращая внимания на ее слабые попытки освободиться, он покрывал нежными поцелуями ее лицо, искал губами губы и приникал к ним жадно, словно хотел выпить ее дыхание, что-то шептал между поцелуями. Отпустить ее… Сейчас, когда он вновь нашел ее, это казалось выше его сил. Он чувствовал, что словно поток сладостного тепла распространяется по всему телу. Он заново восхитился тем, как безумно его всегда влекло к ней. Все эти годы. И вот она здесь, и, задыхаясь от почти безумного желания, он стал торопливо расстегивать заколку ее плаща, покрывал бесчисленными нежными поцелуями ее лоб, глаза, щеки, повалил ее, не выпуская из объятий.
Но для Эммы все это было слишком неожиданно. Рождественская ночь, потрясение от встречи с Ролло, страх быть обнаруженной… и вот теперь лихорадочная страсть.
– Ролло, ты с ума сошел… Да отпусти меня! Ты ведешь себя со мной, как с девкой. Вспомни, мы в храме божьем, и я – жена Ренье.
Последние ее слова были заглушены таким неистовым поцелуем, что у нее перехватило дыхание. Его рот смял ее губы, и в этом поцелуе вырвалось наружу все то, что таилось внутри его в те бесконечные ночи и дни, какие он провел без нее, вдали от нее. И она сейчас смеет говорить ему о своем муже! Кровь закипела в его жилах, воспламененная неожиданной ревностью. Его восхитительная рыжая Птичка – жена другого! Нет, он докажет ей, что никто не может стоять меж ними, они сейчас только вдвоем, они созданы друг для друга и она нужна ему… так нужна!
– Ролло… Ныне ведь святая ночь… Это грешно…
Но Эмма уже уступала. Он расстегнул ее ворот, и по ее телу прошла дрожь, когда его рука коснулась ее груди. Эта крепкая рука, которая ласкала ее грудь, отняла у нее последние силы к сопротивлению. Да и зачем было сопротивляться? Разве она не мечтала об этом мгновении, даже когда мрак и отчаяние захлестывали ее. Он и она… Немыслимо! И тем не менее, словно впервые за все эти годы, Эмма почувствовала, что она молода, почувствовала нетерпеливое желание жить и любить. И наслаждаться.
Ее словно закружил какой-то вихрь, исчезло все реальное, забылось то холодное равнодушие к собственному телу, что таилось в ней после насилия людьми Гизельберта. Призраки, бередившие ее душу, пропали. Сейчас в целом мире для нее существовал только он, и она сама потянулась к нему, обняла, запустив пальцы в его волосы, ответила на поцелуй с такой же страстью, как и его страсть.
Жаркая волна поднялась из глубин ее души, сметая все преграды, заставляя ни о чем не думать. Она перестала воспринимать окружающее, полностью отдавшись восторгу, который вызывали в ней его ладони, ласкавшие ее под одеждой. Они лежали бог весть где, среди мрака, на сброшенных плащах, и когда Ролло расшнуровал ее платье и стал целовать ее шею, грудь, живот, она тихо застонала, изгибаясь под его губами. Он на миг застыл, зачарованный ее ожившей чувствительностью.
– Эмма…
– Будь со мной, – зашептала она и с обычной для нее дерзкой мольбой потянула его к себе.
Он слабо различал во мраке блеск ее глаз, чувствовал под рукой биение ее сердца. И она застонала, когда он вошел в нее.
– Да, – прошептала она. – О да!
Она непроизвольно двинулась ему навстречу. И он погрузился в нее, отдавая и беря. Отдавая без остатка и беря ее всю целиком. Это было как бред, как лихорадка, как безумие. Но до чего же это было великолепно!..
Потом они лежали, не в силах пошевелиться, не произнося ни слова, слишком восхищенные и счастливые, чтобы говорить. Эмма словно заново различила темные силуэты толстых балок, сероватый свет, льющийся сквозь щели в полу, гул голосов из нефа. Они были в соборе, в божьем храме, во все той же рождественской ночи, которая пообещала и преподнесла ей самое большое чудо в жизни. Эмма словно с удивлением замечала убогость их обиталища любви, холод, свою измятую, запыленную одежду. Как по-варварски это было, но как прекрасно!..
Ролло словно прочитал ее мысли:
– У нас все не по традиции – но всегда отменно. Помнишь, тогда, зимой в лесу, когда мы зачали Гийома?
«Или в книгохранилище, после чего появилась Герлок».
Но она поспешила прогнать это воспоминание. И, мягко освободившись из его объятий, Эмма стала приводить в порядок одежду, поправлять растрепавшиеся волосы. С удивлением обнаружила, что золотая диадема все еще у нее на голове. Дивно, как она смогла удержаться после того урагана, что налетел на них.
– Куда ты?
Она ласково взлохматила ему волосы.
– Меня могут хватиться. А мне не нужен скандал. Ведь скоро обручение моей дочери.
Почувствовала, как он сжал ее руку.
– Но разве теперь… Разве ты не моя? Разве не хочешь вернуться со мной в Нормандию?
Она едва не задохнулась. Вернуться домой… В Нормандию. Уехать с Ролло.
И все же она уже не была той Птичкой, которая летела за ним без оглядки. Жизнь научила ее ценить то, чем она владела. А она была герцогиней Лотарингской, королевская родня признала ее, и она должна помнить о высоте своего положения и тех обязанностях, какие дает это положение. И ее дочь должна унаследовать лучшее в Европе герцогство. Эмма не могла отречься от всего этого даже ради Ролло. Да и поняла, что не захочет, как ранее, целиком зависеть от его воли. Она научилась быть самостоятельной.
Однако чувствуя на себе взгляд Ролло, понимала, что теперь, когда он нашел ее и узнал, что любим по-прежнему, он не отпустит ее. И у него была сила пойти против всего и вся и увезти ее. Даже, может, и против ее воли. Но противилась ли она? Она просто научилась находить выгоду в сложившихся обстоятельствах. И ей нужно было и сохранить Ролло, и сделать Герлок принцессой Лотарингской. Ведь лучшего положения для ее дочери не мог предложить и он – владыка Нормандии.
– Ты забываешь, Ру, у меня есть супруг и дочь, я не могу так просто сказать тебе «да». У меня есть мой долг, и ты, который так чтит свой долг, должен согласиться со мной, должен понять меня.
– Дочь, супруг… – проворчал он. – У тебя еще есть я и Гийом. И есть долг перед нами.
«От которого ты сам меня освободил когда-то», – спокойно подумала Эмма. Встала.
– Мне надо идти.
– К Ренье? Оставь его. Всем известно, что он уже не жилец. А я тут, рядом, и предлагаю тебе корону Нормандии.
Он тоже встал, привлек ее к себе.
– Ты согласна стать моей женой, Эмма? Согласна венчаться со мной по христианскому закону?
У нее даже закружилась голова. О чем еще она может мечтать? Но она не позволила сладкой мечте пленить себя.
– Ты забываешь, Ру, что ни один священник не соединит нас, пока жив Ренье. Если же я покину ради тебя Ренье, то тот почет и уважение, какими пользуюсь сейчас, вмиг исчезнут, меня никто не поймет, и я вновь стану «норманнской шлюхой». Нет, Ролло, мое доброе имя дорого мне. Поэтому прошу, не торопи меня. Дай мне время. Дай остаться с Ренье, пока он мой муж. И не вмешивайся, пока Герлок не станет герцогиней.
– Откуда я знаю, сколько мне придется ждать? – сделал он нетерпеливый жест. – Эта старая рухлядь, твой муж, может протянуть еще долго. Нам же с Гийомом ты нужна сейчас. А девочка…
Он вдруг умолк, замер, словно пораженный. Смотрел на Эмму во мраке, и она различила блеск его глаз.
– Как ты сказала, зовут твою дочь? Герлок?.. Это же скандинавское имя! Имя, которым когда-то я думал назвать девочку, вместо которой родился Гийом!
Он притянул ее к себе.
– Так почему же Герлок? Не Адель?
Он начал догадываться. Маленькая девочка, которая по возрасту могла быть и его. Девочка, которую Эмма почему-то называет выбранным им именем Герлок. И Эмма поняла, что, если его догадка перерастет в уверенность, он не позволит дочери жить вдали от него. Он всегда любил своих детей.
И она резко вырвалась. Герлок всегда была только ее ребенком, она сама решала ее судьбу и не позволит Ролло лишить девочку блестящего будущего.
– Я называла ее Герлок потому, что мне так хотелось. Но при крещении моя дочь получила имя Адель. Она принцесса Лотарингская. И наследница Ренье. Я так хочу и так будет!
– Тише, тише! – успокоил он повысившую голос Эмму. И даже сам замер, прислушиваясь. Внизу, в соборе, стоял необычный шум. Но в тот момент он не придал этому особого значения. Его сейчас волновало другое. – Ребенок по имени Герлок. Неужели ты родила ее от этого старика Длинной Шеи? Неужели он еще способен зачинать детей? Скажи мне, Эмма… Поклянись, что ты ничего не скрываешь от меня и… не лишаешь дочери.
А он когда-то так легко лишил ее сына. И теперь хочет, чтобы она клялась ему! Эмму возмутила его самоуверенность.
– В чем мне клясться, Ролло? В том, что Адель Лотарингская от Ренье или от кого-либо еще? Тебе, видимо, и в голову не приходит, что, кроме старого герцога, у меня могли быть мужчины. А ведь когда-то ты был готов приписать мне связь с кем угодно.
Он отшатнулся от нее. Сказал глухо:
– Я ведь уже объяснил тебе, что мне доказали, что ты не изменяла мне. И я увидел, что ты стала совсем другой, я ведь столько дней наблюдал за тобой. Та рыжая ветреница, которая так и охотилась глазами за мужчинами… О нет, ты стала истинной благородной госпожой. Я видел, с каким почтением относятся к тебе все эти знатные сеньоры. А Ренье… Ведь ты даже меня не желала подпускать, твердя о Длинной Шее. И я не могу поверить, что за это время ты могла пасть так низко, чтобы заводить связи на стороне.
Она хотела его ударить. Связи на стороне!.. Знал бы он! Он, оставивший ее на произвол судьбы, связавший свою жизнь с другой, он хочет быть уверенным, что она по-прежнему достойна его уважения и любви! Однако она смолчала. Знала, как северяне чтут добродетельность своих избранниц. И если Ролло готов простить ей неверность Ренье, то только с собой. Об остальном же ему не стоит знать. Не стоит искушать его тем, что когда-то послужило поводом их разлуки.
Она подняла плащ, стала отряхивать его. Попросила Ролло высечь огонь.
– Мне пора идти к Ренье. А потом я вернусь к тебе. Ты ведь не уйдешь, будешь здесь? Ты мне нужен, Ролло.
Он уже зажег свечу.
– Я не оставлю тебя. Я люблю тебя.
Она вздрогнула. Никогда раньше Ролло не говорил ей этих слов. И в ее душе словно поднялась волна великой радости. Она знала – его слову можно верить. С трудом сдержалась, чтобы не кинуться ему на шею. Нет, не сейчас. Иначе они опять забудут весь мир в объятиях друг друга. А для нее сейчас самое главное – устроить судьбу Герлок.
Они вылезли в пролом. Эмма все еще возилась с одеждой, стараясь придать себе достойный вид. Платье ее измялось, а на бархате плаща остались следы строительной пыли. Она старательно отряхивалась. Бог весть, что о ней могут подумать.
Ролло же по-прежнему прислушивался к гулу в соборе.
– Что там происходит?
Она не придала значения.
– Видно, народ собирается к ранней мессе. О, боже мой, Ролло, на кого я похожа! Придется сказать, что в потемках я скатилась с лестницы.
Они переглянулись и рассмеялись. Ролло щелкнул ее по носу, она шутливо оттолкнула его. Пошла, смеясь, оглядываясь, видела его улыбку, страстно хотела вернуться. Но времени уже не было. Так же, продолжая смеяться, спустилась на галерею над нефом, освещенную светом из собора, пронеслась по ней, даже не подумав взглянуть вниз.
Ее несколько удивило, что Эврар не дожидался ее на входе. Это было не похоже на верного мелита. Но под утро сильно подморозило, и, возможно, Эврару просто надоело ее ждать на холоде. Пошел отведать рождественских блюд. Хорошо, что еще не додумался разыскивать ее.
Она увидела мелькнувшие в окнах дворца огни, заметила силуэты воинов, услышала шум, голоса. Старый дворец гудел в рождественскую ночь. Кругом было какое-то движение.
Эмма быстро прошла по ведущему из аббатства проходу. Слегка удивилась, не заметив в конце его охранников, но не придала этому значения. Ей нужно было привести себя в порядок и спешить в большой зал, где пировала знать.
Однако уже во дворце она поняла, что что-то случилось. Многие светильники были погашены, по темным переходам метались перепуганные придворные, хлопали двери, бряцая железом, прошел отряд вооруженных вавассоров. Эмма, выходя из бокового прохода, замерла, прильнув к стене. Даже не поверила своим глазам. Незнакомые воины вели связанных рыцарей короля Карла, грубо подталкивали их в спину древками копий.
Еще ничего не понимая, Эмма поглядела им вслед. И вдруг ощутила сильнейшее волнение, почти граничащее с паникой. Что-то случилось, пока ее не было. Что? Она на миг замерла, но уже в следующую минуту со всех ног кинулась к покоям Герлок. Налетала в полутьме на мечущихся, как крысы, придворных.
– Что случилось?
Ее словно не узнавали, спешили прочь, не удостоив ответом.
Двери в покои Герлок были распахнуты настежь. Кровать девочки пуста, вокруг ни души. Где же все эти няньки, где Мумма? Она бы ни за что не рассталась с малюткой.
Почти обезумев от страха, Эмма кинулась к главному зданию дворца, где в зале должна была находиться знать. В конце коридора увидела дверь, освещенную двумя факелами по бокам. У двери, скрестив копья, стояло несколько охранников, но это не были люди Ренье. Она не знала их. Потом немного в стороне разглядела седого, всклокоченного Матфрида, разговаривавшего с высоким воином в шлеме и длинном панцире из металлических блях. Воин стоял к ней спиной, она не видела его лица. Но старый Матфрид был хорошо освещен, стоял, слушая, что ему говорил незнакомец. Подбежав, Эмма даже различила его последнюю фразу:
– …теперь тебе, Матфрид, решать, с нами ты или против нас.
Она не обратила внимание на тон, которым были произнесены эти слова. Страх за Герлок – все, что она чувствовала в тот момент.
– Матфрид, что происходит?
Тотчас высокий воин повернулся, и Эмма увидела родимое пятно у него на щеке. Узнала Гильдуэна. На какое-то мгновение она просто онемела. Видела, как скривился в усмешке его рот.
– Ну вот наконец-то и вы, мадам. А мы-то с ног сбились, разыскивая вас.
Она судорожно сглотнула.
– Что происходит?
И когда он схватил ее за руку и увлек в соседний проход, едва не кинулась на него.
– Где моя дочь, чудовище? Где Адель?
Ему почти пришлось скрутить ее. Тащил куда-то, пока не втолкнул в ее же покои.
– Вот и ваша красавица, мой принц.
Она увидела его на стоящей перед огнем скамье с резной спинкой, где обычно любил сидеть Эврар. Вернее, из-за спинки была видна только его свешивавшаяся с подлокотника рука. В первый миг Эмма молчала, оглушенная неожиданностью и страхом. Видела, как принц медленно поднялся, встал, облокотясь о спинку скамьи, улыбнулся. Почему-то отметила всякие незначительные детали – что Гизельберт слегка припадает на одну ногу, что он в боевом облачении, в панцире из буйволовой кожи с нашитыми полукруглыми стальными пластинами, напоминающими своим видом оперение птицы. В отличие от Гильдуэна он был без шлема, чешуйчатый капюшон оплечья откинут, волосы расчесаны на пробор, но пара выбившихся прядей спадала ему на глаза, пряча их в тени. Он улыбался своей белозубой задорной улыбкой.
– Надо же! Эмма Лотарингская! Собственной персоной! А я уже начал волноваться из-за вас. Что ж, с Рождеством Христовым, милая мачеха.
Эмма глядела на него, чувствовала, как ослабели колени, в животе похолодело. Но нервно отшатнулась, когда он приблизился, склоняясь, точно хотел поцеловать ей руку. Почувствовала, что дрожит. От страха, от неожиданности, от напряжения. Гизельберт! Рядом с ней. И она в его власти. Кошмар из Белого Колодца продолжался.
Рядом раздался голос Гильдуэна.
– Вот она, мой принц. А вы так переживали из-за ее отсутствия. Хотя бог весть, где она пропадала. Мои люди с ног сбились, разыскивая ее.
И он подтолкнул ее к принцу.
– Герцогиня!.. А ведь царапалась и вырывалась, как уличная кошка, пока я тащил ее к вам.
Принц кивнул ему.
– Благодарю, Гильдуэн. А сейчас попрошу оставить нас одних. Мне есть о чем переговорить с моей очаровательной мачехой.
Когда Гильдуэн вышел, принц повернулся к Эмме. Явно наслаждался ее страхом. И одновременно оглядывал с любопытством.
– Где это вы, интересно, пропадали, герцогиня? И где, черт возьми, ваша дочь?
Эмма несколько раз быстро моргнула. И вдруг страшное напряжение отступило – неосторожными словами Гизельберт открыл ей две вещи: во-первых, он ничего не знает о ней и Ролло, а во-вторых, он непричастен к исчезновению Герлок. Она даже перевела дыхание, посмотрела на огонь в камине. Ролло сейчас не главное. Главное, где ее дочь. Ведь если она не в руках Гизельберта, то, возможно, не все еще потеряно.
Эмма постаралась взять себя в руки. Спросила почти спокойно:
– Осмелюсь полюбопытствовать, каким образом здесь оказались вы, принц? Ведь, насколько мне ведомо, вы должны находиться сейчас в Меце, за много лье отсюда.
И пока говорила, сама нашла ответ. Догадалась, что Гизельберт и был одним из тех, с кем беседовал канцлер Ратбод в соборе. Лишь заметила принцу, что он взял на душу грех, осмелившись совершить мятеж в час божьего перемирия, наступающего на время великих религиозных празднеств.
Гизельберт лишь пожал плечами.
– За меня будет кому замолить сей грех. Сам папа, ответив на мое послание, поддержал меня, когда я сообщил, что старый Ренье Длинная Шея готов передать лучшее из христианских владений дочери блудливой женщины, нагулянной неизвестно от кого.
Папа римский! Гизельберт играл наверняка. Он заручился поддержкой самой влиятельной особы в Европе. Недаром канцлер Ратбод поддержал его.
– Дворец сейчас в моей власти, – мягко улыбаясь, продолжал Гизельберт, – мне не составило труда захватить его, пленив всех, кто в нем находился: короля, Ренье, заносчивого выскочку Рикуина. Остальные же готовы подчиниться силе и признать меня главой Лотарингии. Особенно когда вы примете мою сторону и огласите, что я имею более прав на трон герцогства, нежели ваша дочь. Ведь вы не откажете мне в подобной любезности, очаровательная Эмма? Наши желания ведь всегда были согласованны, моя красавица.
И он хитро подмигнул ей, не переставая улыбаться и излучать обаяние. Но вдруг стал серьезен. Лицо его приобрело жесткое выражение.
– Где Адель?
Эмма сама лихорадочно стремилась найти ответ на этот вопрос. Первоначально у нее даже мелькнула мысль, что исчезновение девочки – дело рук ее необузданного Ролло, стремящегося убедиться в правильности возникшего у него подозрения. Но она скоро отбросила эту мысль. Слишком мало времени прошло с момента, как она рассталась с Ролло на галерее собора, чтобы он мог, обогнав ее, проникнуть во дворец, похитить Герлок и скрыться. Потом она подумала, что Ренье Длинная Шея или Рикуин Верденский, проведав о появлении принца, поспешили спрятать его маленькую соперницу. Однако тогда они сами наверняка постарались бы избежать пленения.
Оставалось последнее. И Эмма всеми силами хотела верить в это. Эврар. Он был на улице, на затемненном переходе, откуда мог видеть, как прибыли люди Гизельберта, и понять, что происходит. Он ведь давно предчувствовал, что что-то случится, был готов и сразу сориентировался в ситуации. Он не нашел Эмму, да и Герлок всегда была ему дороже его рыжей «дочери». Поэтому скорей всего он поспешил к ней, стремясь спасти ее от «братца». Эврар хорошо изучил переходы дворца, он мог вынести Герлок тайно, избежав встреч с людьми принца. Этим же объяснялось и исчезновение Муммы, которая ушла бы только вместе с Эвраром.
Эмма не знала это наверняка, но подобное объяснение казалось ей наиболее вероятным. И она даже позволила себе перевести дыхание. Даже скупо улыбнулась Гизельберту.
– Зачем вам знать, где Адель? Разве вы и так не добились, чего хотели?
Он медленно шагнул к ней. Сверкнули пластины его облачения. А лицо в тени казалось опасным и угрожающим.
– Мне необходимо, чтобы принцесса была здесь. Чтобы никто – ни вы, ни кто другой – не воспользовался ею как моей соперницей, не увез, чтобы от ее имени поднять мятеж в стране.
Он говорил серьезно, и Эмма окончательно убедилась, что Герлок не в его руках. Даже насмешливо поглядела на принца.
– Выходит, даже после того, как вы пленили отца, он отказывается признать вас своим преемником? Вы не смогли его заставить пойти на это, а ведь без слова признанного главы Лотарингии вам придется туго, отстаивая свои права.
Он засмеялся.
– От кого отстаивать? Я ведь держу все в своих руках! Вся лотарингская верхушка и даже Каролинг в моей власти. Я могу перерезать их всех.
– И лишитесь поддержки папы, не так ли? И тогда вам еще долго с оружием в руках придется доказывать, что Лотарингия ваша.
Они стояли друг против друга, возбужденные, охваченные ненавистью, мечущие друг на друга гневные взгляды. Гизельберт отступил первым. Вернее, это не было отступлением, это было изменением тактики. Он просто отошел, сел на кровать и, облокотившись локтем о ее резное изножие, подперев щеку рукой, улыбаясь, глядел на Эмму.
– Вы поразительно умны, милая мачеха. Так же умны, как и красивы. И я снова повторяю – мне жаль, что не я, а Ренье стал вашим супругом. Ибо вы именно та женщина, которую я бы с удовольствием повел к алтарю.
– А после с охотой предоставил своим подданным? Чтобы заручиться их поддержкой, как я понимаю!
Он перестал улыбаться. Выпрямился, и лицо его неожиданно стало несчастным.
– Нет. О нет! – Он опустил голову, молчал какое-то время, словно собираясь с духом. – Клянусь памятью моей матери, клянусь Лотарингией и спасением души – я горько сожалею о том, что был так жесток с вами. Еще тогда, когда принудил вас к этому, я проклял все на свете, проклял самого себя. Я приехал в Арденны, чтобы уничтожить вас, чтобы опорочить и унизить. Я все продумал наверняка. И не учел лишь одного. – Он глядел на нее, и лицо его было искажено страданием. – Я не знал, что полюблю вас.
Эмма в первый миг не могла вымолвить ни слова. Что говорит этот безумец? О какой любви? Он, который отдал ее на поругание? Но ведь разве не то же самое случилось и с Ролло? Женщина слишком мало значила в этом мире, она всегда была добычей, игрушкой, ничтожным творением, слабым и беззащитным, в руках мужчин. Мужчина мог позволить себе быть жестоким. И тем не менее разве не случалось, что женщина любовью порабощала мужчину, ранила его сердце, и он уступал ей, становился покорным.
Она поглядела на Гизельберта. Он мог говорить правду. Но после того, что он сделал с ней, она не верила, что у него есть в душе место для любви. Он испорчен, жесток, циничен. Ее сердце было последним, что его интересовало.
Принц прочел брезгливое недоверие на ее лице. Подался вперед.
– Я поклялся вам. Не унижайте же меня, я сказал правду. Я полюбил вас. И не знал, что чувство к вам вонзится в меня, как клинок, – столь же неожиданно и болезненно. И что с того дня я не буду знать покоя, что ни исповедь, ни разум, ни воля не смогут заставить не мечтать о встрече с вами, избавят от желания прикоснуться к вам…
Он потянулся к ней, но она отшатнулась. Старалась не выказать того отвращения, что испытывала. Ей это почти удалось. Стояла отвернувшись, глядя на огонь в камине. Два признания в любви за один вечер – не слишком ли? И оба от мужчин, которые обошлись в свое время с ней жестоко. Но одного она готова была простить, готова была поверить. Ибо сама любила его. Но другой… Ее только зарождавшееся к нему чувство было погребено под пеплом обиды и ненависти. И ничто уже не могло пробудить его. В глубине души она испытывала к Гизельберту лишь гнев, злость и отвращение. И не верила ему. Все клятвы принца могут оказаться ложью. Умелым притворством, как тогда, когда он очаровал ее в Арденнах. Зачем он делает это? Она находила лишь один ответ: он надеялся расположить ее к себе, узнать, где ее дочь.
Она поглядела на него спокойно, почти надменно.
– Чего вы хотите от меня, принц?
– Я хочу тебя.
Эмма саркастически усмехнулась.
– И только-то?
Он уловил насмешку в ее голосе. Но сдержался. Он ожидал, что она не поверит ему, но хотел надеяться, что ему все же удастся вновь расположить ее к себе. Ему это было необходимо, ибо, борясь с собой, мечась и проклиная себя, он понял, что словно болен рыжей мачехой. Она не шла у него из головы, и, пока был в Меце, он думал о ней, даже послал людей в Белый Колодец, велев разыскать ее и привезти. Но его люди вернулись ни с чем. Селение опустело, люди ушли, а где Эмма с ребенком, никто не мог предположить. И тогда он затосковал.
Он видел, что Гильдуэн и другие догадываются, что с ним. Он ссылался на болезнь, на то, что печален, понимая, что навсегда останется хромым, но они его слишком хорошо знали, перешептывались у него за спиной. А потом в Мец прибыл священник Гункмар и сообщил, что Эмма с дочерью прибыла к королеве Этгиве и та везет ее к Ренье в Стене. И тогда Гизельберт словно ожил. Во-первых, если рыжая привезет дочь к Ренье, тот может выполнить угрозу и объявить ее наследницей. А во-вторых… Во-вторых, он вновь хотел видеть Эмму. Чтобы избавиться от ее колдовской власти над собой, чтобы вновь подчинить ее, сделать своей. Как тогда, в Арденнах, когда она, ласковая и доверчивая, сама льнула к нему. О, как он желал, чтобы она опять стала прежней! И сейчас почти ненавидел ее за упрямство.
– Клянусь, я многое мог бы сделать для тебя, Эмма.
В ее глазах он прочел все ту же холодность.
– Что ж, тогда окажи любезность – повесься.
Она не верила ему. Он и не ожидал скорой победы. Заговорил спокойно и доверительно:
– Сейчас ты полностью в моих руках, Эмма. Я волен поступить с тобой, как мне будет угодно. Но я не желаю, чтобы ты ненавидела меня, желаю возродить ту веселую женщину, что смеялась моим шуткам и хотела меня глазами. Но я виновен перед тобой. Я признаю. Слышишь, я признаю свою вину. Ранее я никогда не говорил этих слов женщинам, но никогда, ни перед одной и не желал извиниться. Поэтому не искушай мое терпение!
Он почти выкрикнул последние слова, и она испугалась. Если его чувство к ней и было любовью, то подобной адскому пламени. В ней не было тепла, лишь обжигающая боль.
Эмма медленно опустилась на скамью у прялки, огладила рукой кудель. Была по-прежнему напряжена, но старалась казаться спокойной.
– Допустим, я вам поверю.
Он глядел на нее исподлобья.
– А у тебя нет другого выхода. Сейчас все в моих руках. – Он вдруг усмехнулся. – Стене оказался легкой добычей для меня. Рождественская ночь отвлекла внимание, и мне не стоило большого труда тайно проникнуть во дворец и сменить охрану. Подумать только, как легко это вышло. Само божественное провидение вело меня. А ведь дворец полон людьми, знатью со свитой. Но никто и опомниться не успел, как я ввел отряд в главный зал и объявил всех своими пленниками. И Длинную Шею также. Они все ждут теперь моего распоряжения. Король, Рикуин Верденский. Все. И ты тоже. – Он бросил на нее быстрый взгляд. – Мне нужно, чтобы ты выступила перед ними и объявила, что Адель Лотарингская – не дочь Ренье. Тогда мои права станут неоспоримыми. Если же ты не подчинишься, я расскажу всем, что ты была моей любовницей, вступила в кровосмесительную связь, а также принадлежала моим людям. Я втопчу тебя в грязь и настрою против тебя знать, сообщив, что ты послужила причиной гибели отпрысков знатнейших лотарингских родов. Ты будешь опорочена, сослана, и твоя дочь останется беззащитной.
Эмма нервно сжала у горла мех плаща.
– Вы странно признаетесь в любви, мешая мольбы с угрозами.
Он словно пропустил эти слова мимо ушей. Лицо его, освещенное огнем, казалось красноватым. Глаза по-волчьи поблескивали. Эмма вдруг поняла, что не может отвести от него глаз. В нем был дьявольский, страшный магнетизм. Тем более необычный, если учесть, как молод был этот рвущийся к цели юноша.
Он стоял перед ней в своем жестком панцире, глядел на нее.
– Если же ты, Эмма, выполнишь мои условия, то я смогу сделать так, чтобы ты осталась герцогиней. Ренье уже ничто, он стар, болен, он одной ногой в могиле, и его более сейчас волнуют духовные дела, нежели власть. Я отстраню его, стану правителем. А ты… Что ж, ты его венчанная супруга, и только папа сможет разорвать ваш союз. Но он не станет этого делать, хотя покровительствует мне, да к тому же у него есть дела и поважнее. Я же возьму тебя под свою опеку, у тебя будут земли, крепости, монастыри. Ты будешь столь могущественной, что даже то, что у тебя незаконнорожденная дочь, не помешает людям склоняться перед тобой. А Адель станет твоей наследницей, столь богатой, что Рикуин Верденский сочтет, что ему выгодно не отменять намеченную помолвку ваших детей. Адель станет графиней Верденской – ведь этого ты хотела? Я даже сам настою на обручении, слышишь, Эмма! Я буду твоей поддержкой и оплотом. Я защищу тебя от всего, сделаю могущественной. И я буду любить тебя и оберегать. Мы будем встречаться. Ведь нам так хорошо вместе, помнишь?.. Мы сможем быть счастливыми, даже вопреки законному союзу. И именно ты будешь подлинной герцогиней этих краев.
Он умолк, не сводя с нее глаз. И улыбался своей открытой мальчишеской улыбкой так, словно и не причинял ей никогда боль, а сейчас не предлагал опорочить себя. Правда, взамен он сулил любовь и поддержку. И Эмма вдруг поняла, что, если бы у нее не было иного выхода, она бы приняла его условия. Это было бы ужасно, но ей бы пришлось смириться. Ради себя и Герлок. Гизельберт правильно рассчитал, ей некуда было бы деваться, если бы… Если бы он не опоздал!
Она вдруг поглядела на него едва ли не с вызовом. Как уверен в себе этот самонадеянный принц! Уверен, что она уступит, поддавшись его доводам, пленившись его очарованием. Но она презирала его. Его, уверяющего женщину в своих чувствах, когда если таковые и имелись, то грош им цена. Ведь в Арденнах он был вынужден пожертвовать своей любовью ради исходящих похотью соратников.
Эмма вдруг отметила, что Гизельберт сейчас очень похож на Ренье. То же напряженное подергивание крыльев носа, такие же темные волосы, какие со временем так же поредеют и вылезут, как у отца. Однако чего не было в Гизельберте, это мощи и гордости Ренье. Маленький, озлобленный, раздираемый между честолюбием и плотскими чувствами, он был ничтожен, он, идущий на все ради выгоды, расчетливый и порочный, без капли величия, способный как на преступление, так и на унижение. Он уверен, что загнал ее в угол. Она так не считала. Ей даже стало легко. В ее жизни уже случилось чудо, она встретила другого защитника, чьи предложения были ей куда предпочтительнее, что мог предоставить принц. Ролло!.. Рядом с ним Гизельберт, с его угрозами и запоздалыми признаниями, казался всего лишь жалкой тенью. Что он ей предлагает? Унизиться, чтобы потом достичь сомнительного возвышения в качестве его любовницы?
«Я увезу тебя в Нормандию», – вспомнила она совсем другой голос. И это был ее выход. Ей вдруг стали бесконечно безразличны и Лотарингия, и Ренье, и Гизельберт, и ее титул. Судьба сама распорядилась за нее и сама вычертила путь. И пусть сейчас Эмма – пленница, пусть ей еще придется искать свою дочь. Но она справится с этим. Ибо отныне она не одна. Что бы ни предпринял против нее этот смазливый подонок, Ролло спасет их – ее и Герлок. И они уедут. Домой, в Нормандию. И будут счастливы.
Она закрыла глаза, вздохнула спокойно и легко. А когда поглядела на принца, то еле сдержала торжествующую улыбку.
– Нет.
– Что «нет»?
– Нет, я не желаю быть в союзе с вами, Гизельберт. Вы ничтожество, насильник и мятежник. Я презираю вас, вы мне противны, отвратительны. Делайте что хотите, но не рассчитывайте на меня. И будьте вы прокляты!
Наконец она высказала ему все, и ей стало хорошо и спокойно. Она окинула Гизельберта насмешливым взглядом. Маленький циничный честолюбец. Как он был доволен, как глядел на нее, зная, что ей некуда деваться, что придется уступить. Она содрогнулась от мысли, что так и могло случиться. И гордо вскинула голову.
– Нет!
Какое-то время он глядел на нее, и лицо его менялось, искажаясь злобной гримасой. Стало почти отталкивающим.
– Вы пожалеете о своем упорстве.
Она махнула рукой.
– Справляйтесь сами. Мне все равно, что вы сделаете.
В самом деле все равно. Он не знает, где Герлок, а она сама… Даже на расстоянии от Ролло она чувствовала себя защищенной его силой и любовью.
А Гизельберт вдруг зашелся злым, нехорошим смехом. Резко умолк, стал почти спокоен. Облокотясь о стену, скрестив руки на груди, смотрел на нее.
– Вы думаете, я не знаю, на что вы надеетесь?
Ей было уже безразлично, что он решил. И сам он ей стал безразличен. Отвернулась, пригладила волосы, поправила серьги.
– Что вам еще нужно от меня?
Он не ответил. Смотрел на нее с таким спокойствием, словно и не объяснялся только что в своих чувствах.
В этот момент в дверь постучали. Принц выпрямился, пройдя мимо нее, открыл дверь. Она не могла разобрать, что ему сказали, но, когда он вышел, вздохнула с облегчением. Словно присутствие Гизельберта отравляло воздух, и только теперь она могла перевести дыхание. Постаралась сосредоточиться. Итак, во дворце Стене произошел переворот. Известно ли об этом в городе? Принц умудрился сделать все осторожно и тихо. Наверняка во дворце у него были сторонники. Ратбод Трирский один из них. Мятежники сменили охрану, разогнали свиту сеньоров, а их самих держат в главном зале, сделав своими заложниками.
В такой ситуации будет не диво, если большинство из них уступит силе и признает наследником Ренье Гизельберта. Наверняка окажутся и те, кто не смирится, будет ждать, что скажет Длинная Шея. Но Ренье нечего терять, он может и заупрямиться. Вот для этого, чтобы смутить и сломить отца, Гизельберту и нужна Эмма. Чтобы доказать, что Адель незаконнорожденная. Сможет ли он? Все зависит от нее. Но Эмма уже решила, что ее не тревожит, признают Герлок наследницей Лотарингии или нет. Ведь вскоре все узнают о перевороте, и тогда вмешается Ролло. Он освободит ее. И она скажет ему, что он не ошибся, что маленькая девочка со скандинавским именем – его дочь. Они будут искать ее и найдут. Им никто не помешает. Ведь что такое Гизельберт по сравнению с Ролло? И Эмма улыбнулась. Как она была благодарна Ролло, что он не забыл ее, что по-прежнему любит, что пришел за ней. За ней и Герлок.
Она вспомнила то, что произошло недавно на чердаке собора, нежно улыбнулась, обняв себя за плечи. Чувствовала себя счастливой, несмотря ни на что. Даже не сразу обратила внимание, когда стукнули створки двери. Словно через силу заставила себя оглянуться.
Гизельберт стоял, облокотясь о косяк дверной ниши. Смотрел на нее, словно затаив дыхание. Его светлые глаза показались ей почти остекленевшими, почти незрячими. Однако во взгляде была напряженность, испытующая ярость кошки, следившей за мышью. И сам он казался хищником, готовым к прыжку. За его спокойствием угадывалась клокочущая ярость. Эмма ощутила ее даже на расстоянии. Не знала, что там ему сообщили, но чувствовала, что он на пределе.
И не боялась. Спокойно встала, надменно вскинула голову.
– Ну? Я вам все сказала. Вы ничего не добьетесь от меня. Можете считать это местью за то, что вы сотворили со мной в Арденнах.
Он по-прежнему неотрывно глядел на нее. Она даже не была уверена, слышал ли он ее. Что-то происходило с ним, таилось за стеклянной бездушностью его взгляда.
– Так почему вы не присутствовали на рождественском пиру? – вдруг с каким-то далеким спокойствием спросил он. Оглядел ее с ног до головы, словно ощупывая. Задержал взгляд на помятом подоле, на следах известки на бархате плаща. В лице его что-то дрогнуло.
В следующий миг он кинулся к ней. Сжав ее, увлек к двери. Прихрамывая, он тащил ее по переходам, словно не замечая ее сопротивления. С обеих сторон, светя факелами, громыхая железом, шла стража. И чем ближе они подходили к главной зале, тем больше воинов встречалось им на пути. Эмма, ранее перепуганная за судьбу Герлок, даже не обратила внимания, как их много. У Гизельберта с собой было человек триста, если не более. Целое войско. Вполне достаточное, чтобы совершить переворот.
Гизельберт шел, резко распахивая двери, тащил ее, что она еле поспевала за ним. Наконец они очутились в главной зале, где при свете затухающих дымящихся очагов взволнованно гудели приглашенные Ренье. Один стол был опрокинут, люди сбились в кучки. Знать, прелаты, несколько женщин из свиты королевы. Вдоль стен, блестя чешуей кольчуг, в высоких конических шлемах стояли люди принца. Но основная охрана окружила стол на возвышении в торце зала. Гизельберт шел туда, не глядя по сторонам, увлекая за собой Эмму. А потом резко толкнул ее вперед, так, что она упала на ступеньки лестницы, ведущей к столу.
– Вот ваша супруга, Ренье! Подзаборная девка, ублюдка которой вы готовы признать своим ребенком, вы, старый безумец!
Эмма слышала сзади его издевательский смех. Медленно стала подниматься. Заметила залитую вином, словно кровью, скатерть, беспорядок на столе, опрокинутые чаши. И их, тех, кого пленил принц. Перепуганный Карл, жалкий и дрожащий в своей сверкающей рубиновыми лилиями короне, жался к Аганону; растерянная, вся в украшениях, Этгива стремилась изо всех сил сохранить достойный вид; привставший немного Рикуин Верденский, пытающийся изобразить невозмутимое спокойствие прелата. И Ренье. Изможденный и равнодушный, глядевший мимо нее, полулежавший в кресле. За ними маячил растерянный раб, давно забывший о своих обязанностях, глядевший вокруг испуганно и вздрогнувший, когда Ренье ему что-то сказал, указав левой рукой на Эмму.
Раб кинулся, чтобы помочь ей встать, но она уже поднялась сама. Хотела пройти к Ренье, но принц ее удержал.
– Мессир герцог, я последний раз вас спрашиваю, будете ли вы упорствовать и по-прежнему настаивать на отмене моих законных прав наследника ради незаконнорожденной девчонки сией особы?
Их взгляды скрестились подобно мечам. На какое-то время в зале возникла напряженная тишина. Только Каролинг неспокойно ерзал в кресле.
– Не упорствуйте, Ренье. Ведь Гизельберт сказал, что готов присягнуть нам. Чего же вы еще хотите? Мы все сейчас в его руках, и разумнее будет признать его правоту.
Гизельберт изящно поклонился.
– Благодарю за поддержку, государь. В моих глазах вы всегда были достойным королем, которому я с охотой принесу оммаж. Но герцог Длинная Шея… Боюсь, в своем упорстве он зайдет так далеко, что я буду вынужден принять крайние меры.
У короля округлились от страха глаза. Беззвучно, как рыба, он открывал и закрывал рот, не в силах вымолвить ни слова.
Рикуин Верденский, близоруко щурясь, подался вперед.
– Вы поплатитесь за свое своеволие, принц! Сейчас мы в ваших руках, но вы, лакей германца, вряд ли сумеете так же пленить всю Лотарингию. Вас презирают и ненавидят здесь не менее, чем венгров, и даже если наши головы полетят с плеч – вас не признают законным наследником.
Но, видимо, подобной решимостью обладал только Рикуин. Ибо ни достойные епископы, ни королевская чета, ни сановники герцога не желали так легко лишаться жизни. Право сильного всегда считалось законом, и уж если сила была на стороне Гизельберта, они готовы были признать его права. Зашумели, стали говорить все сразу.
Гизельберт поднял руку, принуждая их к тишине.
– Мессир, отец мой, – обратился с необычной для него почтительностью к Ренье, даже поклонился, прижав руку к груди. – Бог мне свидетель, я не совершил ничего предосудительного, только хотел восстановить справедливость, восстановить свои попранные права. Вы же, лишая меня права преемственности, не только нарушаете франкский закон, по которому земельное наследие не должно доставаться женщине – ребенку в данном случае, – но и совершаете непоправимую ошибку, передав права нашего рода бастарду. Ибо сия женщина, кою вы возвеличили до титула правительницы Лотарингии, недостойна вашего доверия, а ее развратный образ жизни дает повод сомневаться, что ее дочь Адель рождена от семени вашего.
В зале стояла напряженная тишина. Эмма начала нервно дрожать, чувствовала устремленные на нее со всех сторон взгляды. Ренье тоже перевел взор с сына на нее. И, как ни странно, в его глазах был не вопрос, гнев или упрек – в нем была мольба, почти приказ. И Эмма взяла себя в руки. Вскинув голову, повернулась к Гизельберту.
– Вольготно же вам так порочить других, Гизельберт, хотя вы сами не являетесь образцом добродетели, прославились своим распутством, предательством и непокорностью. Я уже не говорю о том, что вы осмелились нарушить закон божьего перемирия в святую ночь и, захватив больного родителя, силой оружия пытаетесь вынудить его признать ваши права.
Она сама была поражена тем, как громко и твердо звучал ее голос. И увидела, что в глазах Ренье засветился веселый огонек. Он явно ободрял ее. Даже кивнул. Потом попытался выпрямиться.
– Я уже принял свое решение, Гизельберт. Вы были дурным сыном, и даже если сила сейчас на вашей стороне, то не ожидайте, что я скажу «аминь». Я проклинаю вас, лишаю наследства и повторяю, что готов подтвердить, что ваши права на законном основании передаю своей дочери Адели.
Он ужасно коверкал слова, но смысл их все же был ясен. Гизельберт побледнел. Он мог, опираясь на силу, добиться своего. Но слова Ренье, его упорство стали бы поводом для того, что в Лотарингии вспыхнут мятежи, многие не признают его законным наследником и неизвестно, как долго ему еще придется отстаивать права на герцогскую корону.
Эмма стояла рядом, видела профиль принца, видела, как напряглась линия его рта, как сузились глаза, затрепетали ноздри. Обаятельный юноша Гизельберт сейчас весь так и светился ненавистью, и она мысленно возблагодарила Бога, что Герлок не в его руках.
Видимо, об этом подумал и Ренье. Упал в кресло, тяжело дыша.
– Где моя дочь?
Он глядел на Эмму, и взгляд его был взволнованным. Адель сейчас была тем, кого он мог противопоставить ненавистному сыну. Маленькая девочка могла бы стать ему щитом от Гизельберта, его победой… беспомощной победой, ибо Гизельберт больше бы не церемонился с сестренкой.
Эмма закрыла глаза. «Господи, пусть скорее это все закончится. Я не хочу больше ничего. А потом… Потом за нами придет Ролло».
Она вздрогнула от громкого хохота Гизельберта.
– Ваша дочь, Ренье! Клянусь Вифлеемской Богородицей – это забавно! Ха! Вы, старик, надеялись, что ваше семя породило в лоне этой женщины ребенка? А как же тогда быть с остальными, кто пихал ее? Кого у нее только не было! Эта шлюха с кем только не путалась. Даже сегодня, в святую ночь Рождества, она изменяла вам. Взгляните на нее. Где, по-вашему, она умудрилась измять платье, кто растрепал ее рыжую шевелюру? Рыжие шлюхи бывают очень темпераментны. И если вам сказали, что ваша герцогиня не пришла на пир, чтобы предаться благочестивым помыслам в соборе, – не верьте!
Он хохотал.
– Вы совсем облысели, отец, но от этого ваши рога стали еще только заметнее. Вы полутруп, жалкий старик, полагающийся на честность блудливой девки. Эй!
Он повернулся и сделал жест рукой. В конце зала, в полумраке, произошло какое-то движение. Все поглядели туда. Эмма тоже невольно оглянулась. Похолодела. Вооруженные люди Гизельберта тащили через зал связанного человека. Ролло!
Его бросили перед столом. Он извернулся, сел. Все еще в одежде паломника, с ссадиной на скуле, с кляпом во рту, разметавшимися длинными волосами. Рывком он отбросил их с глаз, огляделся. Потом повернулся к ней. Смотрел на нее, пока Гизельберт не схватил его за волосы, рывком повернул лицом к столу.
– Узнаете, Ренье? Ваш давнишний враг и пленитель – Ролло Пешеход. А вы, Карл Каролинг, признаете вашего бывшего зятя?
Он отпустил Ролло. Тот встряхнулся, словно сбрасывая заразу. Оглядел их всех мрачными глазами. Его лицо было искажено кляпом, темное от щетины, со спадающими на глаза прядями волос. Но не узнать эти пристальные глаза цвета стали было невозможно, как и невозможно было спутать дерзкий жест, каким он вскидывал голову. И они узнали его. Ренье чуть подался вперед, король привстал, словно не веря своим глазам, в зале зашумели, передавая из уст в уста имя покорителя Нормандии, разорителя Лотарингии.
Гизельберт смеялся.
– Ну что, хорош рождественский подарок? Грозный Ролло, связанный, и у ваших ног. Одним этим я уже заслужил права на герцогство. Кто еще мог мечтать об этом – пленить нормандского льва? Но погодите, Ренье, это еще не все. Я первый увидел Ролло в соборе. Признаюсь, глазам своим не поверил при виде сего паломника. Но моим людям не сразу удалось выследить его. Где же, вы думаете, он был? Скажу лишь одно. Пока ваша рыжая герцогиня в помятом платье не появилась во дворце, мои люди не могли найти и Роллона. Да и потом пленить его было не так и легко. Вот уж действительно северный волк. Гильдуэн сказал, что трое полегли, пока схватили его. Дивно, сколько у него сил. Даже после рыжеволосой красавицы!
Эмма покачивалась, словно от ветра. Это был крах, это был конец. Они оказались в ловушке.
Она не сразу услышала, как ее окликнул Ренье. Словно сквозь туман различила его посеревшее, блестящее от слюны лицо, нервно рвущую ворот руку.
– Эмма, это правда?
Она не произнесла ни слова. Горло сдавил ком. Слышала торжествующий голос принца.
– Боже правый, но не рассказывал же он ей о паломничестве в Компостеллу! Конечно, они спаривались, ибо в лоне этой женщины словно костер горит. Я сам в этом убедился – готов покаяться. Но эта красавица так хотела меня, что тут бы не устоял и целомудренный Ипполит, клянусь верой! А сколько у нее было, кроме меня! Раб Леонтий, мелит Эврар, Матфрид Бивень, аббат Дрого Арльский, молодой Адам Мезьерский, близнецы из Вервье. Даже столь рассудительного человека, как Гильдуэн, ей удалось совратить. Но, к сожалению, кроме меня и Гильдуэна, мало кто может поклясться в этом, ибо по приказанию этой женщины ее старый любовник Эврар убил и раба Леонтия, и моих благородных друзей, отпрысков лучших семейств Лотарингии. Нам с Гильдуэном еле удалось спастись. И вот я здесь, чтобы открыть правду и поклясться на кресте, что все сказанное мной – правда столь же явственная, как и присутствие здесь ее любовника Ролло. А уж вам решать, поверите вы мне или ей.
Он умолк. Держался спокойно, даже, подойдя к очагу, стал греть руки над огнем. Властно отдал приказ, чтобы подбросили побольше дров и заменили настенные факелы. Сел, оглядывая всех с явным удовольствием. Чувствовал себя победителем. Ведь после его признаний мало у кого останется сомнение, что рыженькая Адель Лотарингская не дочь Ренье.
Эмма чувствовала на себе взгляды со всех сторон. Когда-то с ней это уже было – во дворце в Реймсе, где ей пришлось пережить публичный позор. Может, поэтому сейчас было не так тяжело. Но беспокоило ее иное. Жизнь Ролло и еще… взгляд, каким он глядел на нее. Нежный и печальный… такой печальный. Неужели он поверил в это?..
Она заставила взять себя в руки. Запахнулась в плащ, вскинула голову. С вызовом оглядела всех: задыхающегося Ренье, удрученного Рикуина, нервничающего Карла, побледневшую Этгиву. Даже успокаивающего короля Аганона окинула взглядом. При свете разведенного огня она видела надменных воинов Гизельберта, опершегося на секиру Гильдуэна, перешептывающихся придворных, наблюдающих прелатов. Они все глядели на нее, все ожидали, что она скажет. Кто нервничал, кому было просто любопытно. Гизельберт обвинил жену Ренье в блуде, прелюбодеянии и кровосмешении. И был уверен в себе. Теперь слово за ней.
Эмма заметила приблизившегося Ратбода.
– Дочь моя, против тебя выдвинуты обвинения. Признаешь ли ты их? Готова ли ты покаяться и признаться, от кого твоя дочь?
Она на миг закрыла глаза. Гизельберт сейчас унижал ее каждой фразой, словно срывал с нее покровы, выставляя ее душу на всеобщее обозрение, словно желал даже ее сердце заклеймить позором. И она ощутила гнев, а с ним и прилив сил, упрямства и гордости. Раз ее разоблачают, то она готова докончить начатое, поведать о том, через что ей пришлось пройти, о тех шрамах, что остались не только на ее теле, но и в душе. И она решительно вскинула растрепанную рыжую головку в сверкающей диадеме.
Гизельберт сказал, что хотел. Теперь слово за ней. Она вздохнула, собираясь с духом. Ей предстояло словно броситься со скалы. И она это сделает. Ей и дела нет до всей этой толпы. Но ей необходимо оправдаться только перед одним человеком – перед Ролло.
– В словах принца Гизельберта больше лжи, чем правды.
В зале послышался гул, и ей пришлось повысить голос.
– Я, дочь короля Эда Робертина и его супруги Теодорады Каролинг, готова сказать перед высоким собранием всю правду – и да поможет мне Бог! Увы, я с детства была лишена той защиты, что по праву рождения охраняет женщин знатного рода. В семнадцать лет я стала предметом насилия во время набега норманнов, которым меня отдал мой будущий супруг Ролло. Мы живем в жестоком мире, и подобное надругательство часто приходится испытывать женщинам во время набегов. Я не стала исключением. Тогда я хотела умереть, и только моя вера, запрещающая налагать на себя руки, спасла меня от этого греховного шага. А потом случилось невероятное – мой мучитель, враг и пленитель Ролло стал моим защитником, опорой, другом.
И тогда я простила зло, смогла полюбить его. Я стала его женой, жила с ним в Руане, как королева, в почести и богатстве, родила сына, которого, вопреки язычеству Ролло, смогла сделать христианином. Однако моя царственная родня не пожелала признать меня, поправ тем самым святость кровных уз. У меня оставался лишь Ролло, пока на моем пути не возник брат моего отца – герцог Роберт Парижский. Увы, я была слишком доверчива, слишком уважала честь рода моего отца и поэтому доверилась Роберту, позволила ему увезти меня из Нормандии. Он же сделал меня разменной монетой в своей политической игре и готов был предложить кому угодно. И из-за этого, из-за клеветнических слухов, какие достигли Ролло, я потеряла уважение человека, который был мне дороже всех на свете.
И что мне было делать? Я – слабая женщина в мире мужчин, мне нужна была защита сильного человека. И когда мои дядья – Каролинг и Робертин – отреклись от меня, я согласилась стать женой того, кто единственный предложил мне достойный выход, – Ренье Лотарингского. Я была благодарна ему и собиралась быть ему преданной супругой. Но Ренье невзлюбил меня, изгнал при первом же приступе гнева, отдав человеку с наклонностями палача – бывшему рабу греку Леонтию. И, конечно, вы, мессир Ренье, догадывались, что будет со мной под попечительством Леонтия. Я имею право обвинять вас в этом.
Я стала жертвой насилия вашего палатина, и неизвестно, что бы со мной было, если бы не благородство мелита Эврара Меченого. Он спас меня от Леонтия и укрыл в своем имении в Арденнах. Однако, клянусь всем святым, никогда Эврар Меченый не имел со мной плотской связи и всегда помнил, что я жена его герцога. Обвинив меня в блуде с ним, принц Гизельберт дал волю своему воображению, столь болезненному и преступному, что оно привело его к мысли разыскать меня в Арденнах, чтобы опорочить и доказать, что такая женщина, как я, недостойна считаться женой Ренье Длинной Шеи. И когда он нашел меня, то стал всячески обольщать, пока я не уступила – и это единственное, в чем состоит мой грех. Вы можете обвинять меня, так же как и тех несчастных, кто стал жертвами принца до меня, о чем принц Гизельберт с такой скромностью не поминал сегодня.
Да, я уступила, но я всего лишь дочь Евы, соблазненная дьяволом по имени Гизельберт. Ибо только дьявол мог отдать доверившуюся ему женщину на поругание и издевательства своим прихвостням. Но моя плотская связь с ними была страшным насилием, ибо я уступила лишь тогда, когда принц пригрозил мне жизнью моей дочери. Мне ничего не оставалось, как смириться. В очередной раз я оказалась в аду, перенесла унижения и муку, и, видит Бог, я не раскаиваюсь в том, что мои мучители были растерзаны толпой возмущенных жителей Арденнского леса, кои встали на мою защиту в отличие от моего супруга и могущественной родни…
Ролло слышал все и, давясь кляпом, захрипел. Она обнажала страшные раны на своей душе с таким спокойствием и достоинством, что в зале наступила полная тишина. Ему же стало неимоверно больно за ее унижение и беззащитность, за то, что он оставил ее на произвол судьбы, заставил пережить бесчестье и позор, и он глядел на нее, пока ее освещенная отблесками пламени небольшая, но величавая фигурка не засияла в пелене застилавших ему глаза слез. Он плакал. Как в детстве. Но вот ее глаза встретились с ним, и она улыбнулась.
– Но клянусь именем Господа нашего Иисуса Христа, что, несмотря на то, что меня не раз брали силой, у меня было всего двое мужчин, кого я приняла по доброй воле. Двое… с половиной, – небрежно кивнула она в сторону Гизельберта. – Но и первый, которого я любила и люблю, и второй, которому я была покорна, были моими мужьями. А остальное… остальное был Гизельберт. И только в этом я готова держать ответ в Судный день.
Гизельберт даже онемел от презрения в ее голосе. Как до этого был нем от ее откровенности. И от ревности. Ибо она, и униженная, волновала его, как никто. Но для нее он был – остальное, половина… А глядела она лишь на этого связанного варвара. И он задохнулся как от обиды, так и от удивления ее откровенностью. Этого он не ожидал. Эта женщина осмелилась прилюдно обнажить свою душу, но когда он огляделся, то понял, что присутствующие не осуждали ее. Прилюдное покаяние всегда внушало уважение, всегда было раскаянием, которое если и шокировало, но и имело силы вызывать сострадание. И невольное уважение. Теперь, несмотря на ее самобичующую речь, многие были на ее стороне. И верили ей, ибо подобные признания исключают ложь. Гизельберта же она выставила дьяволом, чудовищем, о преступлениях которого если и знали, то не осмеливались обсуждать вслух, пока эта униженная им женщина не посмела публично обличить его.
И он растерялся. Увидел взгляд канцлера Ратбода. Грузный епископ, глядя на него, сокрушенно покачал головой – мол, плохи дела. И тогда Гизельберт, словно обезумев, схватился за меч, сорвался с места, бросился к ней и бог весть что мог сделать, если бы Ролло не кинулся ему под ноги; Гизельберт перелетел через него, больно ударился о выщербленный пол, и меч его, звякнув, отлетел далеко в сторону.
А когда он поднялся, то Эмму уже заслонили от него. Рикуин Верденский, Ратбод Трирский, даже Аганон. Последний в своем суровом осуждении даже приобрел какую-то мужественность во взгляде. А тучный Ратбод, подняв набеленные пухлые ладони, будто удерживая принца от неразумного поступка, предупредил:
– Не усугубляйте свою вину новым беззаконием, принц.
Это был упрек, но и совет. И Гизельберт сумел взять себя в руки. Сила на его стороне, но окончательной победы он еще не достиг.
– Вы все с ума сошли, клянусь распятием! Слушали, как скулила эта сука, но ни один не воспользовался ее откровенностью, чтобы спросить, от кого она родила дочь.
Ратбод согласно кивнул, даже чуть подмигнул Гизельберту.
– Итак, дочь моя, закончите свою исповедь и скажите как на духу, кто отец вашего ребенка, чтобы мы могли судить, достойна ли Адель венца Лотарингии.
Эмма глядела лишь на Ролло. Она и испугаться толком не успела, как он вновь спас ее. Как спасал всегда. И сейчас, когда он, связанный, с трудом смог сесть, она поблагодарила его взглядом. И простила все обиды. Улыбнулась. Ей было, что ему сообщить.
– Помнишь, Ролло, нашу последнюю встречу в Руане, в книгохранилище святого Мартина-у-Моста? Тогда мы и зачали нашу Герлок.
Это было ее отречение от всего, возвращение к Ролло. И она не придала значения тому шуму, что поднялся вокруг. Глядела на Ролло. Это было с ними всегда, волшебное ощущение, что они одни в этом мире.
А шум все усиливался. Рикуин говорил, что готов отказаться от своих претензий, Гизельберт хохотал. Ратбод требовал записать сказанное, все кричали, что-то говорили. И не сразу обратили внимание на немого раба Ренье, силившегося привлечь внимание к своему господину. Лишь когда Этгива стала отчаянно кричать, что герцогу плохо, обратили взоры к Ренье. Онемели. Длинная Шея почти лежал в кресле, рука, сжимавшая его ворот, подергивалась, и, когда раб, расстегивая ему тунику, откинул его голову, все поняли, что герцог отходит. В наступившей неожиданно тишине даже стало слышно предсмертное клокотание в его горле. Потом глаза его закатились, хрип стал стихать, и герцог Лотарингии Ренье Длинная Шея, внук императора Лотаря Каролинга, испустил дух.

Глава 13

Дрова в очаге догорали, становилось холодно, и три человека жались к огню, шептались. Король Карл, королева и фаворит Аганон, все еще в темных траурных одеждах после похорон герцога Ренье, мрачные и озабоченные, сближенные общим положением узников, пытались предугадать, что их ожидает. Гизельберт способен на все. Никто и опомниться не успел, как он захватил дворец, а когда скончался Ренье, он опять-таки сумел воспользоваться паникой и вынудил Карла тут же подтвердить его права как правителя Лотарингии, как единственного законного сына Ренье Длинной Шеи. После публичной исповеди герцогини Эммы уже никто не помышлял, что ее дочь станет соперницей Гизельберту, хотя и думать-то было нечего – дворец и все находившееся в нем были во власти мятежного принца. Поэтому там же, над прахом отца, он принес вассальную присягу королю и пригласил высокородного Каролинга оставаться его гостем.
Гизельберт действовал стремительно и так тонко, что комар носа не подточит. Тело Ренье еще покоилось в соборе, когда прелаты и феодалы Лотарингии собрались на совет нового герцога, где он богато одарил их, пообещал привилегии, и они радостно приветствовали своего нового господина, поклявшись служить ему верой и правдой. А потом Гизельберт, преклонив колена, протянул королю свиток с дарениями и привилегиями, которые Карл должен передать Лотарингии, что, по сути дела, свело на нет все достижения короля при правлении Длинной Шеи. Король отказался подписать.
Слишком хитрый, чтобы открыто возмутить обрадованных лотарингцев, он отложил признание их требований, сказав, что просмотрит свиток на досуге. И с тех пор стал настоящим пленником, ибо Гизельберт не собирался отпускать Каролинга до тех пор, пока тот не поставит на документе свою подпись.
Сейчас свиток валялся, отброшенный в угол. Король то клялся перед королевой и Аганоном, что никогда не подпишет его, то начинал жалко всхлипывать:
– Я ведь чувствовал, почти знал, что эта поездка не кончится добром. Что же мне делать?.. Силы небесные, как вспомню, мне было предсказано, что моя жизнь окончится в оковах…
Он шмыгал носом, но Этгива успокаивала мужа, брала его руки в свои.
– Пустое, государь, забудьте о предсказании. Все это от лукавого. Господь же велел: «Не ворожите и не гадайте».
У Аганона были иные, более земные доводы.
– Успокойтесь. Гизельберт не зря не выставляет прилюдно ваше пленение. Он не посмеет объявить вас узником. Взгляните, нас содержат в роскоши, мы присутствуем на всех торжественных молебнах и пирах…
– Однако держат-то нас под замком! – вскидывался Карл, но тут же умолкал, прислушивался к голосам за дверью, лязгу железа.
Приставленные охранники не были почтительны с ним. Пару раз вламывались в покои, дразнили короля.
– Эй, Каролинг, погляди сюда!
Снимая штаны, показывали ему оголенные зады, хохотали. Нет, Карл был уверен, что плен его нешуточный. Боялся.
Аганон же был спокоен. Окажись он пленником во Франкии, где его все ненавидели, он бы тревожился по-настоящему. Лотарингец по происхождению, он был уверен, что здесь ему не причинят зла.
– Успокойтесь, Карл. Может, с божьей помощью, все кончится благополучно. Ведь смог же бежать граф Рикуин. Сейчас он в своей Верденской крепости, возможно, соберет войско и прибудет отбить нас.
– Черта с два! – ругался Карл. – Рикуин бежал сразу же, как понял, что Ренье умер, воспользовался всеобщим замешательством и скрылся. И даже если достиг Вердена, то предпочтет отсиживаться там, пока не подпишет мировую с Гизельбертом. Теперь, когда стало известно, что Адель не дочь Ренье и у него нет надежд добиться власти, он будет осторожен и не захочет обострять отношения с новым герцогом из-за меня. Тем более что я сам вынужден был подтвердить права Гизельберта. О, святые угодники! Что же я мог поделать? Но, клянусь венцом Каролингов, будь со мной мои рыцари, не захвати их столь неожиданно Гизельберт, вряд ли бы он добился от меня сией милости.
Повернувшись к королеве, спрашивал:
– Этгива, голубка моя, вам позволяют передвигаться по дворцу, не слышали ли вы, где содержат мою дружину?
Королева пожимала плечами. Ей было страшно не менее, чем Карлу. Выведывать что-либо она боялась. Ограничивалась общими наблюдениями.
– Вы не заметили, что герцогини Эммы не было сегодня во время заупокойной службы в соборе? Гизельберт заставлял ее присутствовать там, а сегодня она не явилась.
– Вам, душечка, надо думать о своем супруге, а не об Эмме Робертин, – обиженным тоном заметил Карл. – Эмме ничего не угрожает. Теперь она неопасна для Гизельберта. Он еще милостив с ней, если позволил присутствовать во время бдения над телом Ренье.
– Но говорят, ее также содержат под замком, – неожиданно сообщил Аганон. – Я слышал, что Гизельберт домогается ее, сулит всякие выгоды, если она будет… хм-м… полюбезнее с ним. И откроет, где скрывается ее дочь. Он все еще опасается, что найдутся те, кто будет верен последней воле Ренье видеть наследницей Лотарингии Адель, а не проклятого герцога Гизельберта.
– И правильно сделают! – кивнул Карл, раздувая щеки от гнева. – Этот Гизельберт – преступник, да поразит его Господь, как поразил Олоферна, чья голова была отрублена Юдифью, или как царя ассирийского, который был убит своими сыновьями, когда он, преклонив колена, поклонялся идолам, или…
– О, Карл, успокойтесь, – мягко утешала короля Этгива, – вспомните, вы же сами признали его…
– А что мне оставалось? Он же… Иуда, Василиск… он пленил меня, своего короля! Надеется вынудить меня… – Он безнадежно махал рукой, хотя и старался сохранить достойный вид: – Когда в Лотарингии узнают, что Гизельберт пленил своего короля…
– Не обольщайтесь, государь, – бесцеремонно перебил его Аганон. – Лотарингцам и дела нет до вас. Так что, боюсь, вам придется принять условия Гизельберта.
Король насупливался, косился на ларь, где в углу лежал свиток. Потом начинал принюхиваться. Сквозняком приносило запах стряпни из кухонь. У Карла урчало в животе. Он привык вкушать пищу по нескольку раз в день. А сейчас никто и не додумается принести ему поесть. Свиту его разогнали – евнухов, пажей, нотариев. Придется терпеть до поминального пира. Значит, до вечера. А сквозь щели в ставнях еще проникал сероватый свет зимнего дня. Карл заерзал, покосился на жену.
– Этгива, не сходите ли вы принести нам что-нибудь перекусить? Ну хотя бы крылышко каплуна.
Этгива опускала глаза, плотнее куталась в покрывало. Она обычно была покорна воле супруга, но сейчас не сдвинулась с места. Ей стыдно было признаться, сколь она страшилась одна ходить по дворцу, особенно после того, как в предыдущий раз ее в одном из переходов окружили люди Гизельберта, тискали, куда-то тащили. Она еле смогла вырваться, убежала, слыша за собой издевательский хохот. До сих пор по телу идут мурашки при одном воспоминании, как эти грубияны мяли ей грудь. Без всякого почтения к ее августейшей особе. И она невольно вспомнила исповедь герцогини Эммы.
– Боже милосердный, неужели супруга Ренье рассказывала правду, неужели женщина может вынести такое? Бедная герцогиня!
Карл хмыкал. Аганон косился на королеву. Он знал, что королева все еще девственница, мог представить, какое впечатление на нее произвел рассказ герцогини. Даже пожалел ее.
– Успокойтесь, Этгива. Вам незачем сравнивать себя с этой женщиной. Вы как ангел, а она… При одном взгляде на нее на ум приходят мысли о вкусе ее губ, о мягкости ее тела…
– Да ну?! – ревниво воскликнул Карл. – Эта женщина сама во всем виновата! Зачем она открыто сообщила, что Ренье рогат – упокой, Господи, его душу в раю.
И Карл заученно перекрестился, сверкнув крупным алмазом на безымянном пальце.
Этгива зябко протянула ладошки к огню очага. Уголья почти прогорели, стало темно, и от каменных стен веяло холодом. Ей хотелось, чтобы сейчас ее кто-то согрел, успокоил, обнял. Она чувствовала себя одинокой и несчастной.
– Наверное, герцогиня поступила так из-за Роллона. Она боялась за его жизнь, – попыталась она оправдать Эмму.
– Глупости, – буркнул Карл. – Нормандцу ничто не угрожало. Гизельберт не упустит случая пополнить казну, потребовав за него немалый выкуп. Нормандия сейчас богата, и у Роллона есть сторонники, которые не преминут выкупить своего безрассудного сеньора. Слыханное ли дело, чтобы правитель шлялся в одежде паломника! И все ради рыжей Эммы. Так ему и надо, молодец Гизельберт, что схватил его, надел намордник. Надо, чтобы хоть кто-то проучил этого варвара, мучителя моей Гизеллы.
Аганон и Этгива переглядывались. Перепады Карла от проклятий к восхищению казались, мягко говоря, недостойными. Но они ничего не сказали. Молчали, глядя на рдеющие уголья.
Когда послышался лязг открываемого засова, все трое вздрогнули. Королева даже спряталась за внушительной спиной Аганона, чья защита казалась ей надежнее испуганного, вжавшего голову в плечи Карла. Слава богу, стражники остались за дверью, впустили склоненного под вязанкой дров истопника. Когда дверь закрылась, король даже привстал.
– Давно пора. Мы сидим тут без света и тепла. Что же, ваш герцог хочет, чтобы его король простудился без огня?
Истопник не спеша положил вязанку, скинул капюшон, огладил длинные седые усы. В полумраке рубец на его щеке казался особенно глубоким.
– О, да это Эврар, палатин герцогини! – первой узнала Меченого Этгива.
Король и Аганон тоже подались к нему.
– Что это значит, Эврар? Вас прислали помочь нам, или Гизельберт разжаловал вас до звания слуги?
Меченый невозмутимо разгребал уголья.
– Клянусь духами старой Лотарингии, если бы Гизельберт знал, что я во дворце, он бы не заставлял меня разносить по покоям дрова. По меньшей мере велел бы содрать с живого кожу. Просто, чтобы проникнуть к вам, мне пришлось вусмерть напоить настоящего истопника и на время заняться его обязанностями.
Он умолк, стал невозмутимо заготавливать растопку, чиркнул кресалом, словно, кроме цели развести огонь, его ничто не волновало.
– Да говори же, Меченый! – хрустел пальцами Карл. Его нервозность являла разительный контраст рядом с невозмутимым Эвраром. – Ты прибыл, чтобы освободить меня? Тебя прислали что-то передать?
– Тс-с! Тише, Простоватый, – Эврар покосился на дверь, но, убедившись, что слова короля не привлекли внимания, в упор поглядел на Карла. – Меня никто не присылал, я пришел по своей воле. Хочу узнать у вас, где содержат герцогиню Эмму.
На лице Карла отразилось разочарование. Капризно-обиженно поджал губы.
– А мне-то какое дело до нее?
– Вам – никакого, а вот мне есть. И если хотите, чтобы я помог вам бежать от Гизельберта, то поможете мне освободить и мою госпожу.
– Она во флигеле возле дворика со статуей короля Дагоберта, – подсказала Этгива. – Ее хорошо охраняют.
– В самом центре дворца… – мрачно констатировал Эврар. – Плохо…
– Но вечером поминальный пир, – заметил Аганон. – Гизельберт, возможно… даже скорее всего заставит ее присутствовать там.
Эврар кивнул. Положил горкой на разгоравшийся огонь толстые поленья. Повернулся к королю.
– Я хочу помочь госпоже Эмме освободиться. А заодно и вам. Но для этого мне нужна ваша помощь.
Приунывший было Карл сразу оживился.
– Ну? Ну? Да говори, не томи душу! Ты поможешь нам всем бежать? Но как?
Эврар так же невозмутимо сгребал в корзину золу. Карл даже чихнул от поднявшейся в воздух пыли. Тер нос, и его алмаз ярко сверкнул в свете разгоравшегося пламени.
– Вот, – указал на перстень Эврар. – Пожалуй, мне нужен этот камень.
– Что? – вытянулось лицо короля. – Да ты никак вымогатель? Может, и венец Каролингов в придачу?
– Нет, пусть будет кольцо, – не уловил иронию Эврар. – Мне нужно показать вашим людям нечто, что удостоверит, что я действую по вашему повелению.
– Моим людям?
– Да, я имею в виду тех, кого называют рыцарями короля. Я разведал, где их содержат. В крепости Монмеди в паре часов езды отсюда. Там же держат в плену и Ролло. Я смогу пробраться туда и помочь им освободиться. Вашим людям и Ролло. А с ними мы попытаемся проникнуть во дворец. У Гизельберта, конечно, много людей, но в основном всякий сброд, наспех собранный для неожиданного нападения. И если Гизельберту так легко удалось захватить всех врасплох, то с такими воинами, как ваши рыцари, и с моим знанием дворца мы тоже сможем это сделать. Но вы дадите мне перстень, чтобы они знали, что я действую от вашего имени.
– Но при чем здесь Роллон? – возмутился Карл. – Мне и дела нет до этого варвара.
– Мне есть. Он сможет освободить госпожу Эмму. К тому же он прекрасный воин, и люди пойдут за ним.
Король надменно выпятил губу.
– Мои рыцари сами достаточно ловкие воины, могут справиться и без Роллона. И у них есть предводитель – Орм.
– Он нормандец, а они все преклоняются перед Ролло. И думаю, он сам не пожелает оставить соплеменника в плену.
Король сопел. Ему-то, конечно, хотелось, чтобы Ролло остался у Гизельберта. Да и сама мысль, что он, хоть и косвенно, будет причастен к освобождению варвара, претила его королевскому высочеству.
– А ты сам, Эврар? Разве не хочешь стать предводителем славных рыцарей короля? Это будет почетно, и я лично вознагражу тебя.
Эврар отставил корзину с золой, выпрямился.
– Я уже немолод, а Ролло до конца будет стоять за Эмму. И поможет вам.
– Что-то я сомневаюсь, – буркнул Карл, но Эврара сомнения короля не волновали.
– Мне надо уходить. Давайте кольцо.
Карл переглянулся с Этгивой и Аганоном. Аганон кивнул.
– Другого выхода у нас нет. Этот человек предан рыжей, а с ней он может помочь и нам.
– Я обещаю сделать все возможное.
Карл еще сопел, стягивая кольцо, когда взгляд Эврара привлек свиток в углу на ларе. Обратил внимание на свисающую с него на шнуре печать нового герцога.
– Что это? Я возьму. Пригодится.
Сунул шуршащий свиток за пазуху. Принял у Карла кольцо. Уже направился к двери, когда его остановила Этгива.
– Меченый, тебе что-нибудь известно о маленькой Адели?
Он поглядел на нее.
– Девочка в надежном месте. С преданной женщиной. И двумя верными людьми. Если со мной что-то случится, они знают, куда ехать. Но Гизельберт этого ребенка не получит.
Натянув поглубже капюшон, шагнул к двери. Его пропустили беспрепятственно. Никто не заподозрил, что воин будет ходить в обличье прислуги. Шаркая ногами в грубых башмаках, ссутулясь, он не спеша брел по переходам дворца, порой замирая и отступая в тень, если встречал кого-либо, кто мог его узнать. А признать Эврара могли многие. Но заволновался он, лишь когда увидел шествующих в сопровождении факелоносцев Гизельберта с Гильдуэном. Гильдуэн был в облачении воина, Гизельберт в темной тунике, как и подобает сыну, пережившему на днях кончину отца. Эврар успел склониться, как ничтожный слуга, даже на колени встал. Они прошли совсем близко, не глядя на истопника, он даже уловил обрывок их речи.
– Вы зря любезны с ней, мой герцог, – говорил Гильдуэн. – Отведите ее в пыточную, и она соловьем запоет, сама расскажет, где девчонка.
– Плохо ты ее знаешь, Гильдуэн. Эта женщина никогда не откроет, где Адель, если будет считать, что ее отродью угрожает опасность. Мне, наоборот, следует задобрить ее, убедить, что я не желаю ни ей, ни Адели зла, что они будут жить в почете. Ведь она как-никак вдова Ренье.
– Сознайтесь лучше, что вам мила эта рыжая красотка и жаль портить ее кожу до того, как не натешитесь ею вволю.
– Не твое дело, – огрызнулся Гизельберт. – И заруби себе на носу, пока я не позволю…
Они прошли, их голоса стихли в лестничном пролете, погас свет факелов. Эврар быстро юркнул в темноту. Дворец он знал как свои пять пальцев. Быстро вышел на служебный двор, вздохнул, поежился под порывом ветра. По небу неслись низкие тучи, предвещая снег, быстро темнело. Эврар оставил за сараем корзину с золой, поспешил к воротам. Стражи было не много, Эврар уже знал, что основные силы Гизельберт отправил на Верденский тракт, чтобы задержать войска сбежавшего Рикуина. Больше пока он никого не опасался, и зря. На отдыхающего после охоты зверя всегда легче напасть.
В отдаленной харчевне Эврар нашел все еще почивавшего сном праведника истопника, переоделся, опоясался мечом. Обождал, когда мимо дома пройдет стража. Конечно, в городе ему находиться небезопасно, особенно теперь, когда люди Гизельберта разогнали большинство пришлых, но хозяину корчмы, с которым он всегда вовремя расплачивался, Эврар мог доверять. Тот не выдаст выгодного постояльца.
Уже смеркалось, когда Эврар выехал на дорогу на Монмеди. В руке его был овальный щит, на голове – конический шлем с наносьем, затемнявшим лицо, на плаще орел – эмблема Лотарингии. Четкого плана Эврар не имел, больше полагался на удачу. Он разведал, что в Монмеди не много людей, там рассчитывали на крепкие засовы и мощные стены.
Когда подъезжал к Монмеди, пошел снег. Сквозь его круговерть старая каменная башня над извилистым Шьером выглядела внушительно. Вокруг нее высились мощные ограды с деревянным навершием, от реки шла протока, переходящая в окружающий крепость ров. Сейчас ров был покрыт льдом, но можно было разглядеть пробитые на некотором расстоянии друг от друга лунки, чтобы лед не выдержал тяжести тела и по нему нельзя было подойти к стенам.
«Хорошая крепость, – удовлетворенно заметил про себя Эврар. – Этот щенок знал, что делал. Не учел лишь одного: что узников Монмеди выведут через ворота».
Через реку к воротам вел деревянный мост. Эврар решительно направился по нему. Над сводчатыми воротами было железное крепление, в котором неярко горел факел. Влажная смола шипела и трещала. Эврар заметил, как над воротами появились силуэты охранников. Немного, три или четыре. Подъехал поближе к огню, чтобы его было лучше видно, держался уверенно.
– Эй, отоприте! У меня приказ от герцога!
Решительно помахал над головой свитком. Вряд ли кто из охранников умеет читать, а вот печать Гизельберта на позолоченном шнуре внушит им почтение.
– Это Меченый, – узнал его кто-то наверху, и Эврар внутренне сжался. Но голос говорившего звучал спокойно. – Всегда в чести у герцогов был. Сначала у Ренье, потом при герцогине состоял, теперь вон прислуживает молодому Гизельберту. Везет же некоторым! Всегда при дворе, а я вечно где-то на задворках…
Эврар перевел дух. Возблагодарил Бога, что говоривший всегда нес службу «на задворках». Иначе был бы в курсе, что теперь Меченый бунтовщик, замысливший измену. В ворота въехал спокойно. Хорошее начало – верная примета. Там, где везет изначально, будет везти до конца.
Ткнул свитком в лицо пожилого воина в кольчужном оплечье, по-видимому, главного здесь.
– Приказ его милости герцога Гизельберта. Мне необходимо видеть узников.
От солдат пахло луком и вином, они уважительно целовали печать, заглянуть в сам свиток никому и в голову не пришло. Неграмотные. Спешили провести Эврара в помещение, где было душно, а на столе стыл недоеденный ужин. Эврар приглядывался. На стенах – человек пять, не более, в помещении – десять. Эврар неплохо умел считать. Узнав, что пленных сторожат еще пятеро, даже проворчал, что мало людей. Пожилой воин стал оправдываться, ссылаясь на крепкие запоры, добавил, что подземелье, где содержат язычника, стерегут куда лучше, там всегда находится семеро лучших воинов. Их сменяют лишь на время, и к ним приставлен клирик, чтобы силами молитв удерживать дьявольскую силу пленного. Его боятся, он так рвется в цепях, что даже когда ему приносят еду, то опасаются, что этот варвар разорвет их своими языческими заклинаниями.
Эврар кивнул, думал о своем, подсчитывал. Итак, двадцать семь, не считая священника. Что ж, не так и плохо. Велел коменданту проводить его к пленным рыцарям, остальным позволил оставаться на местах. Комендант взял факел, повел его по винтовой лестнице наверх. Охранники у двери уже стояли с копьями. Но на табуретах разложена еда, сами дожевывали, шлемы не успели пришнуровать. Явно не ждут подвоха. У стены худенький клирик почтительно склонился, бормоча приветствия. Эврар как бы и не брал его в счет – не воин.
– Отоприте!
В круглом помещении пленные рыцари медленно вставали с соломы. Все без оружия и доспехов. Глядели мрачно, но особо ничего не ожидали. Двое даже продолжали беседу, выражая презрение к вооруженным стражам. Эврар оглядел их, встретился взглядом с Ормом. Знал, что тот хороший боец, сам пару раз упражнялся с ним на мечах. Ловкость у этого викинга была завидная. Эврар выразительно взглянул на него, украдкой подмигнул. У того брови поползли под седеющие космы, потом он словно опомнился, склонил голову, кивнул: мол, понял. Эврар даже видел, как напряглись мускулы на его обнаженных до плеч руках. Итак, Орм с ним, остальные же ничего не подозревают. А за спиной Эврара шестеро воинов с мечами наготове. И священник. Этот чуть что поднимет крик.
Поэтому Эврар обратился к нему первому.
– Зайдите сюда, брат. Исповедали ли вы этих людей?
Тот приблизился, что-то бормоча насчет того, что не было таких указаний. За это время Орм отступил в тень, что-то шепнул ближнему из рыцарей, чуть тронул второго. Уже легче. Но Эврар хотел действовать наверняка. Нельзя было раньше времени встревожить тех, кто внизу.
Повернулся к коменданту.
– Пусть двое из ваших людей обшарят солому. Не прячут ли там оружие.
– Да их разоружили…
– Не прекословить! – рявкнул Эврар.
Итак, четверо вместе с комендантом уже были среди рыцарей. За спиной оставались трое. Эврар вынул меч, оглядел его с таким спокойствием, что не вызвал ни у кого подозрения. Вышел на середину и тут же резко резанул одного, второго оттолкнул к стене. Тот потерял равновесие и опомниться не успел, как Эврар разрезал ему горло от уха до уха. Третий охранник успел замахнуться мечом, но воин явно был не из лучших. Эврар быстро покончил и с ним. Услышал сзади крик. Клирик. Упал как подкошенный от удара Орма.
Двоих рывшихся в соломе завалили тут же. Пожалуй, сопротивление смог оказать лишь комендант, он отскочил к стене, выставив меч, то ли из упрямства или стыда не закричал, а может, не успел. Эврар метнул в него нож, и комендант, хрипя, рухнул на землю.
Рыцари повскакивали с мест, некоторые успели вооружиться. Эврар поднял руку.
– Тихо! – Оглядел всех. Опытные воины, никто и не думал шуметь. – Там, внизу, еще десять человек. Те, кто с оружием, за мной!
Бой был кровавый, но быстрый, внизу тоже не ожидали нападения, но избежать шума, конечно же, не удалось. Эврар успел крикнуть Орму поспешить к воротам, не дать никому ускакать с сообщением о нападении на Монмеди. И тут как раз появились охранники из подвала, но вступать в схватку не стали, попятились, щетинясь мечами в узком проходе. Взять их так просто не удалось, защищались отчаянно. Первый же нападавший рыцарь лишился руки, упал, крича, загородив проход. В это время первый из оборонявшихся лотарингцев крикнул тем, что сзади, чтобы добили пленника. Эврар разозлился, схватил стоящий рядом чурбан для сидения, налетел на следующего воина, и они оба упали. Но Эврар сам потерял равновесие. И тут через него перескочил кто-то из рыцарей, не дав опомниться упавшим, добил их. И сам рухнул, обрызгав мелита кровью. Люди короля были без доспехов, сталь легко поражала их. А внизу уже гремели засовы.
«Убьют Ролло, никто не заставит этих людей освободить Эмму, – подумал Эврар. – Они верны лишь королю и даже меня не станут слушать. Они люди Карла».
Он вдруг ощутил себя слабым и уставшим, таким старым… С трудом встал. Увидел, что люди короля уже потеснили охранников, сам кинулся в проход. При свете одинокого факела разглядел темнеющую арку входа в подземелье. Пробираясь меж сражавшихся, накрывшись щитом, кинулся туда. На пороге даже замер, на миг забыв об опасности.
Огромный Ролло стоял у стены. Эврар успел заметить, как он отмахивался цепью от двоих подступивших к нему воинов. Сумел даже оглушить одного из них, и когда тот пошатнулся, подхватил его, закрывшись им, как щитом, так что второй, нанесший ему удар, пронзил своего же. На какой-то миг меч нападавшего застрял в теле поверженного соратника, мертвое тело всей тяжестью повисло на руке, и тотчас Ролло, высвободив руку, нанес противнику такой сокрушающий удар кулаком, что тот отлетел к противоположной стене. От этого удара стражник заорал так, что у Эврара зазвенело в ушах. Он даже не расслышал, что ему кричит Ролло, лишь увидел, как викинг, схватив выпавший у первого воина меч, метнул его, будто дротик, в сторону Эврара.
«Убьет меня, дурак», – мелькнуло у мелита. Но в следующий момент, когда на него повалился пронзенный мечом навылет лотарингец, сообразил, что викинг его спас. А он-то совсем зазевался, забыл о бдительности в бою. Недопустимо! Да, стар он становится, если позволил себе такое. Или просто растерялся от дерзкой смелости избранника Эммы. Молодец девчонка, знала, кого выбрать!
Оглядевшись, Эврар понял, что все кончилось. Люди тяжело дышали, были в крови. Скорее в чужой, чем в своей, глаза блестят. Все вокруг залито кровью. И отчаянно орал, катаясь по полу и сжимая голову, охранник Ролло.
Чтобы не кричал, Эврар добил его. Тяжело дыша, огляделся. Рыцари удивленно глядели на Ролло.
– Герцог Нормандский? Так это из-за него все?
Тяжелое дыхание и пронизывающие взгляды. Ролло отступил к стене, наматывая цепь на кулак.
Эврар быстро встал меж ними. Вскинул руку, в которой сверкнул алмаз короля.
– Приказ Каролинга! Узнаете его кольцо? – Выждал минуту, пока все успокоятся. – Ваш господин приказал, чтобы вы освободили Ролло и повиновались ему. Он достаточно опытный предводитель, чтобы возглавить вас и помочь освободить Карла и герцогиню Эмму, которых Гизельберт держит в плену.
– А вы? – спросил невысокий, почти квадратный рыцарь со светлой кожей и красными зрачками альбиноса.
У Эврара потеплело в груди. Опять, как и ранее, воины чувствовали в нем мастера боя и готовы были идти за ним. Вот только отдышаться он никак не мог.
– Я старик. Я помогу вам, но главным пусть будет Ролло. – И опять показал им перстень. – Сам Карл так решил.
В это время появился Орм, начал было говорить, что из крепости и мышь не выскочила, но замолчал, увидев Ролло. Тоже был поражен, потом шагнул вперед и с силой несколько раз ударил мечом по цепи, пока она не отпала от кольца в стене. Потом они сказали друг другу несколько слов на своем, варварском, языке, похлопали друг друга по плечу.
Эврар спрятал перстень короля. Заметил, что рыцари, наблюдая за Ормом и Ролло, расслабились, опустили мечи. Ролло же теперь глядел на Эврара.
– Благодарю тебя. Но скажи, отчего твое лицо кажется мне знакомым?
– Я состоял при герцогине Эмме.
– Да, я видел тебя с ней. Но знал и ранее.
Эврар кивнул.
– Я вез тебя в клетке. Из Бретани.
Лицо викинга на миг словно окаменело.
– Охранник! Как я не узнал тебя сразу?
Эврар тоже нахмурился.
– А ты украл моего лучшего жеребца, Воронка.
Какое-то время они мерили друг друга взглядами. Но Ролло улыбнулся первым открытой, дружеской улыбкой.
«Красивый, дьявол!» – невольно отметил Эврар. Тоже усмехнулся в усы.
– Будем считать, что мы квиты. Но теперь я вновь твой должник. Ты только что спас меня. Я же помогу вернуть тебе жену. И дочь, раз уж Герлок твоя.

* * *

Они собирались спешно. Накинули плащи лотарингцев, взяли их оружие, седлали лошадей. На дворе был полный мрак, снег слепил глаза. Эврар быстро объяснял, что нужно сделать. Слушали его не перебивая. Но главным уже явно был Ролло: более других вникал в пояснения, спрашивал. Уточнял даже такие детали, о каких не подумал Эврар.
– Нас девятнадцать, – наконец обратился он к рыцарям. – То, что мы замыслили, может выйти, может нет. Если кто-то сомневается в успехе, пусть оставит нас сейчас и, воспользовавшись свободой, едет домой. Кто останется, пусть даст слово, что будет слушать меня до конца.
Он оглядел их. Никто не вышел. Альбинос первым протянул руку вперед.
– Даю слово рыцаря короля.
К Стене подходили осторожно, объезжая сторожевые посты. Мягкий снег заглушал передвижение, было тихо. На склоне лесистого холма спешились. Город был едва различим сквозь снегопад и мрак, слабо темнела полоска Мааса. Кое-где мерцал свет. В основном там, где располагались дворцовые постройки. Послышался одинокий удар колокола. Полночь.
– В город пойдем пешком, – пояснял Ролло. – Поодиночке и парами. Дозоры обходить, ни во что не вмешиваться. Сами боги послали нам такую ночь, суля удачу, и мы будем последними из олухов, если не справимся. Но ежели кто-то и допустит оплошность, попадется патрулю, то плетите что угодно, но не выдавайте остальных. Ну, да будет с нами удача. Помните, наша цель западный флигель, где старые термы. Так, Эврар?
Тот кивнул.
– Там, во внутреннем дворике, свалены кучи всякого хлама. Есть где затаиться.
Разошлись. Эврар пошел с Ролло. Шел за проложенной викингом колеей в снегу. Уже почти приблизились, когда услышали лязг железа, голоса. Ролло, увлекая за собой Эврара, юркнул в ближайшую подворотню, осторожно выглянул. Дозорные, совершавшие обход, столпились на перекрестке, переговариваясь, похлопывая себя рукавицами по бокам, ругали непогоду.
– Придется обождать, пока разойдутся, – шепнул Эврару Ролло.
Тот кивнул. Присел на стоявшую у стены колоду, захватив горсть снега, жевал. Ролло шел так стремительно, что старый воин даже вспотел. Умыл лицо. Ролло прислонился к стене.
– Как я понял, ты действуешь в интересах короля ради Эммы.
– Я ей служу, – согласно буркнул Эврар. Чувствовал, что Ролло пристально глядит на него. Добавил: – Человек должен кому-то служить. А рыжая Эмма… Привязался я к ней. Да и Герлок люблю.
– Герлок, – повторил Ролло. – Где она сейчас?
Эврар помедлил, раздумывая.
– Ладно, тебе, так и быть, скажу. Если со мной что случится, ты будешь знать, где ее найти.
И он негромко поведал, что, едва осознал, что Гизельберт собирается захватить дворец, поспешил спрятать девочку.
– Когда-то Гизельберт не тронул ее, но теперь вряд ли помилует. И я перевез ее с нянькой и парой охранников через реку. Там, где дорога вновь исчезает в Арденнском лесу, есть небольшой монастырь святой Катерины, где монахини-бенедиктинки ведут тихое и уединенное существование. Их же настоятельница до того, как приняла сан, была славной бабенкой и хорошо относилась ко мне. Ей я и доверил девочку, выдав за свою внучку. С Герлок преданные люди, и ей ничто не грозит.
Он умолк. Почувствовал, как Ролло чуть пожал его плечо.
– Спасибо, Эврар.
Эврар засопел.
– Благодарить будешь, когда все закончится. Идем.
Но Ролло удержал его. Стражники хоть и разошлись наконец, но были еще близко, и Ролло предпочел обождать. Потом спросил:
– Этот Гизельберт… Что он за человек?
– Вы не поняли еще? Он – сам сатана.
– Я не о том. Как думаешь, насколько он предусмотрителен, чего добивается, в чем его слабость?
Эврар какое-то время размышлял.
– Все, что его волнует и является смыслом жизни, – это Лотарингия, власть над ней, могущество. Ради этого он пошел против отца, за власть может и душу дьяволу продать… если уже не продал.
Ролло кивнул. Власть. Он мог это понять.
– Идем, Меченый. И да помогут нам боги и Христос!
Пробраться ко дворцу было несложно. Замерзший под снегом городок спал. Даже стражи было мало – всех разогнала непогода. Слабо белел снег, серели дома, пересеченные по фасаду черными балками, где-то слабый свет пробивался из-за закрытых ставень, сырой снег не скрипел под их мягкими сапогами, следы тут же заносило. Порой за забором начинала лаять собака, порой слышалось мычание коровы или кудахтанье вспугнутых лаской кур. Обычные звуки, ничего подозрительного, ничто не указывало, что в городе заметили что-то неладное.
Ближе к собору святого Дагоберта, где улицы стали шире, стража стала попадаться чаще, мелькали огни факелов. Они сделали крюк, огибая собор. Эврар замер, заметив под навесом дома какую-то тень, но зоркие глаза Ролло узнали своего. Альбинос. Тоже следил за ними. Ролло помахал ему рукой, и дальше они крались втроем.
Из собора доносилось тихое пение – полночная заупокойная служба по почившему Ренье. Гизельберт тут не скупился, заплатил за месяц вперед, чтобы молились за душу его отца денно и нощно. Но музыка, которая доносилась со стороны длинного строения главной залы дворца, была развеселая, мало похожая на заунывные молитвы по покойному. Гизельберт специально веселил знать, хотел показать себя щедрым и приятным сеньором, кухня гудела как улей, освещая красноватым отблеском крытые галереи переходов, смена блюд происходила через каждый час. Кухня находилась немного в стороне, дабы избежать пожаров, видна была толчея на ведущем к дому переходе – слуги спешили, чтобы блюда не сильно остывали на холоде, слышались голоса.
Воины затаились под сводом галереи. Эврар пояснял:
– Я слышал разговоры прислуги. Гизельберт устраивает пир, на нем будет Эмма, которую он не отпускает от себя, и король с фаворитом и королевой. Нам, по сути, предстоит только повторить то, что сделал недавно Гизельберт – захватить главную залу с собравшейся там знатью. Тогда все будет в наших руках. В залу ведут только две двери – одна выходит на крыльцо и сейчас заперта, а другая ведет во внутренние покои. Нападения явно не ожидают, как и в случае с Гизельбертом. Во дворце много охраны, но это не главные силы. Главные Гизельберт услал на дорогу из Вердена, а тут в основном всякий сброд, который вряд ли не пожалеет живота ради принца. Есть и свита феодалов, но когда они поймут, что им ничто не угрожает, не будут особенно трепыхаться, конечно, если поймут, что в случае сопротивления их не помилуют.
Ролло кивнул. Был напряжен, ноздри слегка раздувались. Сейчас он был схож с хищником, вышедшим на охоту, глаза горели. План Эврара был столь же дерзким, сколь и простым. Проникнуть во дворец, запереть казармы с охраной, дойти до залы и под личиной сменных охранников проникнуть внутрь. Само здание залы с мощными стенами, крепкими дверями было подобием крепости. Или ловушки. Они могли все погибнуть в нем, если не овладеют ситуацией и не заставят Гизельберта уступить. Что до Ролло, то после откровений Эммы он испытывал сильнейшее желание, воспользовавшись случаем, свернуть шею негодяю. Может, так и поступит, лишь бы повезло.
Он еще раз уточнил детали. Главный выход, ведший на крыльцо, выводил и во двор, конюшня рядом. Ворота давно не чинены, их створки намертво вросли в землю. Здесь их не задержат. А там – дорога в город, к переправе, на свободу… Будь все трижды проклято, они сделают все, что в их силах, другого случая не представится.
– Веди, солдат!
Крадучись они дошли до западного флигеля, большого неуклюжего здания, где ранее располагались банные термы, а теперь были пустующие заброшенные помещения. Тихое пустынное место, куда без нужды не заглядывали. Сейчас здесь не было ни души; если и побывали, то днем, готовясь к пиру. А во внутреннем дворике располагалась свалка – валялись старые котлы, разбитые бочки, старая мебель, остатки рухнувших колонн. Ролло негромко свистнул. Их уже ждали. Не все, конечно, пришлось тоже подождать. Сырость и холод пробирали до костей, снег таял в складках плащей. Наконец все были в сборе, прокрались незаметно, не вызвав подозрений. Тогда Эврар подвел их к входу, какой давно заприметил и через который рассчитывал незаметно проникнуть во дворец. Вернее, это был не ход, а обычная дыра в стене, оставшаяся от старой отопительной системы.
Эврар первый пролез в нее. Ход был узкий, но все же достаточно просторный, чтобы через него могли пробраться и воины. Эврар не зря не велел им облачаться в доспехи людей из Монмеди, чтобы не было шума. Ползли один за другим, протискиваясь меж подпорами. Они еще были крепкими, как все, что строили римляне. Продвигались осторожно, медленно; порой, когда сверху доносились голоса – стражи или прислуги, не понять, – замирали.
– Как, еще долго? – спросил нетерпеливый альбинос. Чихнул от пыли.
– Старые бани уже остались позади. Думаю, мы под жилищем прислуги, а впереди дворцовый склад. Если обнаружим, что там все тихо, вылезем в пролом в полу. Но думаю, что ночью никто не посетит склад.
Сверху, прямо над головой, раздались тяжелые шаги, лязг железа. Прошла охрана. Эврар зашептал, что им необходимо будет облачиться в доспехи дворцовых вавассоров, иначе в залу не проникнуть. Потом они проползли еще немного и оказались в расширении, являвшемся заброшенным дымоходом, стало даже светлее, и они ощутили холод ночи, даже сырость. Эврар же вдруг словно растворился в темноте. Они не сразу и поняли, что он просто, подтянувшись на руках, пролез в отверстие в полу.
– Сюда!
После долгого мрака вспышка высеченного мелитом огня резанула по глазам. Он осторожно зажег свечу, оглядел их – все в грязи и паутине, напряженные, взъерошенные. На дворцовых охранников похожи не более чем мышь на кота. Оглядывались. Дворцовые склады: на полках стопки казенных облачений, ряды светильников, посуда, кожа, связки свечей, полотно. Да, проберись сюда вор, ему было бы чем поживиться.
Эврар сделал знак, чтобы держались тихо. Огромное, как амбар, здание склада хорошо охранялось, за дверью слышалась поступь стража. Не следует, чтобы он что-то заметил и поднял тревогу. Военные казармы почти рядом, к ним ведет лишь короткая терраса. Сейчас либо они выберутся незаметно и запрут казармы, либо из казарм выйдут на шум воины и не избежать бойни.
Ролло крадучись подобрался к двери. Оглянулся на Эврара – тот кивнул. Действовать надо было осторожно и стремительно. Ролло сделал знак, чтобы все отошли, присел под дверью и начал тихонько поскуливать, подражая голосу щенка, скреб пальцами половицы. Шаги стража за дверью затихли, потом он вновь начал мерить шагами порожек. Если какая-то животина и закрыта в складе, то утром ее заберут. Он добросовестно нес свои обязанности. Но щенок за дверью скулил, скребся, жалобно тявкал. Бог весть, как он туда забрел, а теперь будет голосить до утра. Страж грубо выругался, эти звуки раздражали, действовали на нервы. Топнул ногой, словно прибивая визгливую тварюку.
Эврар, наблюдая за Ролло, усмехнулся в усы. Ну и хитер же язычник! Застыл, как зверь в засаде, даже не изменил позы, когда послышалось, как стражник поворачивает ключ в замке, снимает оплетавшие засовы цепи. Дверь чуть скрипнула, появился отблеск пламени и тень человека с копьем на стене. В следующий миг – страж и испугаться, наверное, не успел – Ролло рывком свернул ему шею. Звякнули, упав, ключи.
Ролло оттащил охранника в сторону:
– Вперед.
Но Эврар попросил подождать, достал из бочек с воском приготовленную заранее обвалянную в угольной пыли веревку и велел одному из более молодых рыцарей закинуть ее повыше, туда, где с вбитых в стену железных крюков свисало расчесанное льняное волокно, а рядом, на антресолях, чтобы уберечь от подвальной сырости, хранились тюки с шерстью.
– Зачем? – спросил наблюдавший за действиями Эврара гигант Орм.
Эврар указал на тяжелые свечи с временными делениями и латинскими цифрами, обозначавшими часы. Свеча, сгорая, отмечала, который час.
– Я заранее ее подготовил, веревка будет гореть ровно час, сам сверял по свече. Столько времени будет и у нас. За это время огонек поднимется по веревке… – Эврар поджег конец веревки, пламя заалело на угольной крошке, покрывавшей ее и от этого делавшей жесткой, как канат, – …достигнет льна и шерсти, вспыхнет, загорится кровля. Начнется переполох, и нам легче будет покинуть дворец, да и не до погони им всем будет.
Спрыгнувший со стремянки молодой рыцарь весело засмеялся.
– Ну и хитер же ты, старый вояка!
– Тс-с! – зашипел на него Меченый. Велел облачиться тому в доспехи охранника. Спешно. У них был всего час.
Дальше прокрались бесшумно. В казармах было тихо, большинство воинов спали, лишь у входа трое дежурных, отставив оружие, азартно играли в кости.
Взглянув из-за угла, Ролло жестом велел подойти к ним переодетому молодому рыцарю. Тот быстро понял, что от него требуется, насвистывая, подошел, но стал так, чтобы свет от факелов не падал ему на лицо. Стражники ничего не заподозрили, приняв его за своего, буркнули, чтобы не заслонял свет, больше ничего сказать не успели. Неслышно возникшие из-за угла рыцари быстро расправились с ними. Все было тихо. Ролло лично вложил в пазы тяжелый засов, оглядел дверь. Тяжелая, из мощных брусьев, стянутых железом. В старину умели строить: чтобы вышибить ее, понадобится по меньшей мере таран.
В это время подбежал Эврар. До этого он был на террасе, следил за подходом.
– Гильдуэн идет!
– Ну и что? – не понял Ролло, спокойно вытирая о труп меч и поудобнее перехватывая его рукоять.
Но Эврар только замотал головой.
– Все не так просто. Этот Гильдуэн – самый опасный из людей нового герцога, я сам видел его в деле. Ловок, изворотлив, сообразителен. А сейчас с ним еще и человек двадцать личных вавассоров в лучшей броне, как у охранников залы. Может, он ведет их на смену, может, просто обходит дворец.
Ролло быстро смекнул.
– Где они?
– Идут по террасе внутреннего двора. Движутся как раз в нашу сторону.
Ролло огляделся. Рыцари уже сбросили под лестницу тела охранников, но следы крови на полу и одиноко валяющиеся кости сразу вызовут подозрение. Сделал жест рыцарям следовать за ним.
Они оказались во дворике. Снег все валил, а за колоннами, в дымном свете факелов, виднелся приближающийся отряд, темные тени, блеск блях на панцирях, огромные щиты дворцовых охранников, почти скрывающие их за собой. Они, огибая по периметру двор, приближались. Ролло секунду-другую соображал, потом велел нескольким рыцарям обежать двор, чтобы быть сзади, остальным схорониться за колоннами. Сам же что-то шепнул Эврару, и они спрыгнули в снег во дворе. Посредине опоясывавшей двор колоннады возвышалось заснеженное строение – каменная беседка с массивными подпорами, за которыми можно было укрыться.
Спрятавшись в ее тени, Ролло сделал знак Эврару. Тот позвал:
– Гильдуэн!..
Палатин резко остановился.
– Кто здесь?
– Господин Гильдуэн, да это же я, Оттон Зубоскал, – плел с сильным северолотарингским выговором Эврар, назвав первое пришедшее ему на ум имя. Был напряжен, но все же заметил, как в темноте блеснули в улыбке зубы Ролло. Этот ничего не боялся, а вот он, Эврар, не был уверен в его затее. Но сказал:
– Помогите мне, господин Гильдуэн. Я выслеживал этого человека от самых кухонь, но здесь мы с ним сцепились. Я убил его, но и он задел меня мечом, и теперь я не могу вылезти из-под его туши. Ради памяти старого Ренье, не дайте мне окоченеть.
При неровном свете факела они видели, как застыл Гильдуэн. Половина лица, затемненная наносником шлема, казалась от родимого пятна едва ли не черной. Спросил:
– От самых кухонь выслеживал?
Заинтересовался, но был осторожен, сам не пошел, сделал знак двоим из стражи.
Сквозь ночь и снег они казались приближающимися бесформенными серыми тенями, почти огромными каплевидными щитами. Но и щиты не спасли их, когда, вступив в тень, оба получили неожиданные удары двух мечей. В темноте Ролло выхватил из ослабевших пальцев вавассора щит, опустил его тело за колонну, снял шлем и, водрузив на себя, вышел, прикрываясь щитом. Стараясь подражать лотарингскому произношению, произнес:
– Господин, огня. Никак это сам Роллон.
– Роллон? – удивленно воскликнул Гильдуэн. Схватив факел у ближайшего вавассора, сбежал по лестнице.
Все, теперь или никогда. Часть людей Гильдуэна пошла за ним, часть осталась на террасе.
Ролло сжал меч.
– Да – Роллон! Собственной персоной.
Резкий выпад. Пораженный, Гильдуэн лишь чудом успел отскочить, но упал, оступившись в снегу, факел отлетел в сторону и, описав дугу, погас в сугробе. Это был словно сигнал. Таившиеся рыцари со спины напали на растерявшихся вавассоров. Неожиданность сыграла им на руку, они уложили человек пять, прежде чем те начали сопротивляться. А в центре двора Ролло и Эврар плечом к плечу отражали натиск тех, кто успел спуститься во двор. По сути, только их удивительное мастерство боя позволяло сдерживать наседавших. Гильдуэн уже успел опомниться, требовал огня, велел звать подмогу.
«Если рыцари короля выпустят хоть кого-то из дворика – мы пропали», – пронеслось в мозгу Ролло.
Света было недостаточно, бить приходилось наугад, к тому же огромный щит вавассоров, весь в набитых на тяжелое дерево крестовидных полосах стали, был для викинга непривычен, скорее мешал, чем помогал. Ролло запустил им в голову одного из нападавших, тот охнул, свалился как подкошенный. Ролло уклонился от чьего-то выпада и толкнул приближавшегося ногой в щит с такой силой, что тот упал, опрокинув остальных. Эврар был прав: набранные Гильдуэном люди не были подлинными воинами, быстро уступали, хотя, по сути, сражались в доспехах против слабо вооруженных. И тем не менее бдительность терять нельзя.
Ударом сверху Ролло сокрушил очередного нападавшего, услышал где-то сбоку команду Гильдуэна вырваться из дворика и поднять шум. Но пока, слава богу, рыцари на террасе справлялись удачно, никто не смог улизнуть. Команды Гильдуэна, а также то, что нападающие превосходили вавассоров в умении владеть оружием, натолкнули людей Гильдуэна на мысль, что лучше бежать и поднять тревогу. Они кинулись прочь, возле дверей дворика произошла настоящая давка, хриплые выкрики, лязг стали, стоны. Гильдуэн, прорубая себе дорогу мечом, рвался к двери.
Ролло видел, как он скрестил оружие с Ормом. Орм замахнулся мечом, рычал. В свете мигающих на снегу факелов он был ужасен, как тролль, но Гильдуэн его не убоялся. Вместо того чтобы отбивать выпад, заслонился щитом и резко, снизу вверх, ударил мечом северянина в живот, повернул оружие и резко вырвал, отскочив, так как, и падая, тот пытался обрушить на него меч.
– Гильдуэн!
Ролло кинулся к нему, видел, как тот уже рванул на себя дверь, хотел достать его мечом, но лезвие лишь чиркнуло по пластинам панциря. И все же от удара Гильдуэн отлетел к стене, но, даже не оглянувшись, кинулся в проход. Ролло рывком прыгнул на дверь и придавил ею ногу Гильдуэна в щиколотке. Наваливаясь на створку, понимал, что стоит ослабить натиск, и Гильдуэн кинется со всех ног в проход, поднимет тревогу, а если рванет дверь на себя, рискует налететь на меч Гильдуэна или подставить под меч первого из рыцарей, кто кинется в проход. Сделал первое, что пришло голову, – отрубил застрявшую в проеме ногу врага. Она так и покатилась, позвякивая шпорой. Ролло распахнул дверь. Гильдуэн, извиваясь на полу, корчился и хрипел.
– Добей его! – раздался рядом голос Эврара.
Ролло оглянулся. Увидел, что после поражения предводителя вавассоры поддались панике, стали метаться, молить о пощаде. Тщетно. У рыцарей, не желавших, чтобы их раскрыли, не было намерения оставлять кого-либо в живых. Добили всех.
Эврар мрачно глядел, как Ролло втянул Гильдуэна назад во двор, прикрыл дверь, а после, сняв удерживавший его длинные волосы ремешок, перетянул им обрубок ноги Гильдуэна немного выше раны, стянул так, чтобы не хлестала кровь.
– Ты зря возишься с ним, – буркнул, еще ничего не понимая, Меченый.
Поднял один из факелов, тот затрещал, вспыхнул ярче. Лицо Гильдуэна было все в бисеринках пота, губы побелели, но он даже не стонал. Глядел на Ролло обезумевшими от страха глазами. Снег вокруг розовел от крови.
Ролло огляделся. Повсюду тела, обрубки конечностей, чья-то голова в шлеме скалилась, закатив глаза. Рыцари еще тяжело дышали после боя.
– Скольких мы потеряли?
– Троих.
Ролло мрачно кивнул. Эта неожиданная схватка уменьшила их шансы на успех, однако вокруг по-прежнему было тихо. Силуэты крыш слабо темнели, размытые невидимым в темноте снегопадом. Нигде ни мелькания огней, ни криков, ни команд. Шум схватки заглох в ночи, снегу, тиши спящего дворца. А это уже удача.
– Вот что, облачайтесь в броню дворцовых вавассоров. Пойдем прямо через дворец.
– Так не выйдет, – заворчал Эврар. – На каждом переходе страж, а мы не знаем пароль.
– Он нам скажет, ведь так, Гильдуэн?
Эврар усмехнулся в усы – так вот зачем пощадил палатина Ролло.
Но Гильдуэн молчал. Не из преданности Гизельберту, а скорее оглушенный ненавистью и болью. Глядел на Ролло сцепив зубы, и если бы взгляд его обладал убийственной силой, от варвара не осталось бы и тени.
Ролло спокойно облачался в доспехи дворцового вавассора. Поморщился, надевая пропитанную на груди кровью светлую тунику, подол которой был украшен вышивкой. Но кровавое пятно скрыл длинный панцирь из прокаленной толстой кожи с нашитыми одна на другую железными пластинами. Эврар лично подобрал для Ролло доспех самого крупного из воинов, но на рослом викинге он все же казался укороченным – гораздо выше колен. Зато в плечах и груди пришелся впору, даже опускавшиеся до локтей рукава спокойно облегли могучие мышцы варвара. Он опустился на землю, пришнуровал поножи из того же материала, что и панцирь.
– Ну, Гильдуэн, ты долго будешь отмалчиваться?
– Можешь убить меня, северный пес!
Ролло невозмутимо надел чешуйчатый капюшон, спрятал под него волосы.
– Мне всегда нравились мужественные люди, Гильдуэн, но я не люблю неразумных.
Он вдруг резко зажал ладонью рот Гильдуэна и безжалостно пнул его ногой по обрубку. Тот замычал, глаза повылазили из орбит.
– Тише, тише, – спокойно произнес Ролло, даже похлопал задыхающегося Гильдуэна по щеке. Последний раз шлепнул так, что голова палатина откинулась в сторону.
– А ты как думал, Гильдуэн, я должен обходиться с насильником своей жены? Я еще добр с тобой, как настоящий самаритянин, ибо намереваюсь даже оставить тебе жизнь.
Он опоясался мечом, оглядел остальных. В чешуйчатых панцирях и таких же капюшонах, поверх которых надеты округлые шлемы с носовыми пластинами, они были совсем не отличимы от дворцовых вавассоров. Стирали пригоршнями снега следы крови на доспехах, были даже веселы. Но маловато их. И надо спешить.
– Вот что, Гильдуэн, сейчас ты нам скажешь пароль и объяснишь, как происходит смена караула в большом зале.
Он надел шлем, кто-то подал ему щит. Ролло он не нравился – слишком уж тяжел и неудобен, в чем викинг только что убедился, зато для их дела, в котором до конца следует быть неузнанным, был хорошим прикрытием.
– Итак, Гильдуэн, выбирай: либо ты будешь продолжать упрямиться, и тогда я с преогромным удовольствием распущу повязку на твоей культе и ты истечешь кровью здесь, на снегу, среди трупов своих людей. На то, что кто-то придет тебе на помощь, не надейся, ибо скоро здесь вспыхнет пожар и ты, возможно, узришь воочию ад. Или же ты нам скажешь все, и тогда я обещаю, что сообщу твоему герцогу, где тебя искать. И, клянусь удачей, мне больше по душе было бы первое решение, и я бы не возился с тобой, не спеши я освободить свою жену и короля.
Он явно не собирался долго ждать. Поторопил Гильдуэна, занеся ногу, словно собираясь наступить на культю. Гильдуэн застонал, рванулся.
– Я скажу, но обещаешь ли ты, что…
– Слово Роллона Нормандского.

* * *

Они шли по узким коридорам дворца попарно, четким шагом военных людей. Слева у всех большие каплевидные щиты, в правой руке – копья с острыми наконечниками, у бедра – мечи. У дверных арок, где горели факелы и стояла охрана, называли пароль, шли дальше. Никто ничего не заподозрил, лишь однажды кто-то поинтересовался, где сам Гильдуэн.
– Задержался в казармах. Устроил разгром из-за того, что стража заигралась в кости.
– Ишь, неймется ему, – буркнул стражник. – Все тихо, ночь на дворе, неужели бедолагам нельзя ни на миг расслабиться за игрой.
На подходе к зале было шумно, огней здесь было поболее, да и стражи тоже. Ролло шел, не замедляя шага, глядя лишь в сводчатый открытый проход в залу. Подмечал все мгновенно. Здесь толчея, но все расслаблены, снуют пажи, важного вида мажордом следит за доставкой блюд. Ролло быстро окинул взглядом дверь в залу – мощные створки мореного дуба окованы металлическими листами, засовы с обеих сторон, но Ролло интересовали лишь внутренние. А площадка перед дверью небольшая, здесь много людей и не соберешь. Что ж, если он успеет опустить засов изнутри, вряд ли ее смогут высадить. Недавно его тут протащили связанным по рукам и ногам. Теперь он прошел быстрым чеканным шагом, не задерживаясь. В арке перекинулся с Эвраром взглядом и отступил в сторону. Эврар с рыцарями пошел дальше. Встали у стен, рядом с уже уставшими от поста охранниками. Главное, чтобы те сейчас не заметили подмены. Но, видимо, прежние охранники, устав стоять навытяжку и наблюдать, как пирует знать, не стремились задерживаться, тут же отправились к выходу.
Ролло чуть отступил в сторону, подальше от света, заслонился щитом. Он окинул взглядом залу, полутемную, дымную. Хорошо освещен лишь дальний конец, где дрова на подиуме очага горели особенно ярко. Несколько гостей принца стояли у огня, подогревая еду, вращая куски мяса на длинных вертелах, другие ели, пили. Разговаривали и смеялись, сидя за столами. Гостей у Гизельберта было меньше, чем в прошлый раз, когда здесь был рождественский пир, потому что час был слишком поздний и часть гостей не пожелала присутствовать, потому ли, что гости молодого герцога уже разъехались, или многих уже не прельщало поминальное пиршество. Хотя поминальным его можно было назвать с натяжкой. В зале играла музыка, бренчали струны кифар, звенел бубен, гудели рожки. Слышался смех, кто-то что-то напевал, стучали в такт музыке ладонями по столам, притоптывали. И все это несмотря на темные одежды и траурные драпировки на стенах.
Сам сын покойного, Гизельберт, задавал тон веселью. Он сидел по правую руку от короля, и его раскрасневшееся от вина и еды веселое лицо являло собой разительный контраст рядом с мрачной физиономией Простоватого. Тот молча ел, глаза его были опущены, лишь порой он оглядывал залу, словно ожидая чего-то. Видно было, как он вздрогнул, когда Гизельберт, качнувшись, облил его вином из чаши. Поджал губы, сдерживаясь. Королева Этгива бросила на него ободряющий взгляд, но сама напряглась, когда молодой герцог что-то сказал ей. Рассмеялся. Она не взглянула в его сторону, лишь попросила Аганона подать ей засахаренную грушу и, не глядя на Гизельберта, передала ему. А он, в свою очередь, протянул плод Эмме. У Ролло напряглись желваки, когда он увидел, как навязчиво предлагал Гизельберт грушу его жене, даже обнял ее за плечи, смеялся. Эмма, вся в черном, бледная и напряженная, пыталась освободиться из объятий, резко оттолкнула его руку, так что плод выпал, покатился по полу. Герцог тут же перестал смеяться, стукнул кулаком по столу так, что подскочили бокалы. Почти тряс Эмму, потом стал улыбаться, что-то шептать ей на ухо. Ролло видел, как она испугана, бледна, как старается держать себя в руках.
Он не мог больше этого выносить. Рыцари стояли на местах за столами знати, прежние охранники вышли. Ролло резко повернулся к двери, так что собиравшиеся внести в зал очередные блюда лакеи – на их плечах покоился огромный поднос с зажаренной целиком тушей оленя – отшатнулись от шагнувшего к ним воина с горящим взором. Мажордом попытался вроде возмутиться подобным нарушением подачи блюд, но так и застыл с открытым ртом, когда этот суровый воин спокойно закрыл перед его носом дверь. Услышал визг засовов и невольно перекрестился, вспомнив, как недавно то же самое случилось и при захвате дворца новым герцогом.
Ролло же, опустив последний засов, спокойно пошел в сторону пирующих. Среди шума, звуков музыки, хмельного веселья сначала на его присутствие никто не обратил внимания. Ролло быстро все примечал. На пиру много духовенства. Хорошо, эти не воины. Женщин, кроме королевы и вдовствующей герцогини Эммы, не было, а присутствующие мужчины по традиции без оружия, если не считать ножей для разделки мяса. Ролло миновал музыкантов, шел прямо к главному столу на возвышении. С презрением подумал, насколько глуп Гизельберт, если не учел, что тем же способом, каким он совершил переворот, могут воспользоваться и другие. И с невольной яростью вспомнил, как сам еще не так давно охотился с этим выродком, как поддался его дьявольскому обаянию. Сейчас же он ненавидел его, ненавидел так люто, что еле сдерживался, чтобы не кинуться вперед, не снести эту подлую улыбающуюся голову.
Гизельберт словно почувствовал его взгляд, оставил Эмму в покое, повернулся к приближающемуся мрачному воину. И улыбка застыла на его губах, глаза расширились. Он замер.
И не только он. Ролло узнавали, но его появление в зале среди пирующих казалось столь неожиданным, что люди словно не верили, что это он, умолкали, не сводя с него глаз. Даже музыка смолкла. Епископ Ратбод, зажмурясь, потряс головой, быстро перекрестился. Даже ожидавший нечто подобное Карл моргал, немо шевелил губами, но лишь выдохнул воздух. Аганон застыл с не донесенной до рта чашей, медленно поставил ее на стол. Эмма же только глядела на Ролло, замерев, прижав руки к груди, была бледна как лилия.
И тут старый вояка Матфрид с удивительным для его лет и комплекции проворством перескочил через стол и сзади кинулся на Ролло, обхватил его за шею руками. В следующий миг норманн, сжав руки напавшего, резко рванул вперед так, что крупный Матфрид буквально перелетел через него, грохнувшись о плиты пола с такой силой, что потерял сознание и остался неподвижен.
Больше никто не успел напасть. Хотя бы потому, что сзади пирующих возникли вооруженные люди, и их наставленное на гостей оружие красноречиво свидетельствовало, чем закончится пир в случае неповиновения. А когда один из людей принца все же попытался шуметь, стал кричать: «Измена!», то стоявший за ним воин-альбинос так стремительно снес ему голову, что больше никто не посмел выражать непокорность.
Гизельберт понял, что попал в ловушку. Медленно встал, стараясь сохранить достоинство.
– Как вы посмели…
– Молчи! – рявкнул Ролло. – Посмел тот, кто смел, и не тебе, волчий выродок, спрашивать меня.
Глаза Гизельберта бегали по сторонам. Он слышал, как в дверь стали стучать, но от этого было мало толку, к тому же вскоре испуганный гомон за дверью залы сменился истошными криками: «Пожар!»
– Ты проиграл, Гизельберт, – спокойно произнес Ролло. – Твой дворец горит, твоим людям не до тебя, твои охранники заперты. А ты… Ты в моей власти.
Гизельберт еще молчал, не знал, как себя вести, когда Карл вскочил с места.
– Слава богу, слава богу!
Обегая стол, он случайно толкнул Эмму, и она почти упала на Гизельберта. И тот словно опомнился. Выхватил кинжал. Ролло кинулся вперед, но крик Гизельберта остановил его.
– Ни с места, или я зарежу ее!
Он отступал, увлекая за собой Эмму, прижав острие кинжала к ее горлу.
Эврар хотел было подкрасться сзади, но Гизельберт резко обернулся, и Меченый замер на месте. Гизельберт запрокинул Эмме голову, нервно дрожал, но кинжал у горла пленницы держал твердой рукой, а его горящие неистовым огнем глаза словно подтверждали, что он ни на миг не задумается выполнить свою угрозу.
На какое-то время в зале наступила тишина. Ролло молчал, сжимал в руке меч, который – увы! – не мог сейчас пустить в ход.
Неожиданно раздался голос Аганона:
– Смелее, Роллон! Гизельберт не причинит вашей возлюбленной вреда. Всем известно, что он неравнодушен к чарам вдовствующей герцогини.
Его прервал громкий издевательский смех самого Гизельберта.
– Да, она сладкий плод – клянусь башкой Христовой! Но она сама могла бы вам поведать, что значит для меня нежнейшая из привязанностей, когда дела касаются моих интересов. И поведала бы, если бы не боялась порезать свою нежную шейку.
И он рванул ее так, что она невольно вскрикнула.
Ролло закрыл глаза. От напряжения и страха за слабую беспомощную женщину у него заболело сердце. И было страшно, так страшно, как никогда в жизни.
– Что ты хочешь, Гизельберт?
Король Карл так и подскочил.
– Что означает «что ты хочешь»? Разве ему сейчас приказывать нам? Клянусь памятью предков – разве ситуация уже не в наших руках? И я повелеваю…
– Заткнись! – прикрикнул на короля Ролло.
Тот опешил, покраснел, даже словно взъерошился. Но взгляд Ролло, то, как он угрожающе сжимал меч, принудили его к повиновению. Надолго ли? Ролло понимал, что, кроме Эврара, если Карл велит, никто не осмелится ослушаться августейшего приказа. Люди, с которыми он проник во дворец, присягали именно королю. Но пока они в опасности, пока еще не вышли из его повиновения, он должен оставаться их главой. Должен выжать из ситуации все, что возможно.
Тишина в зале являла разительный контраст с тем переполохом, что происходил снаружи. В двери больше не ломились, но слышались крики, команды, гул набата. Ролло мысленно поблагодарил старого мелита за его идею с поджогом. Пожар – страшный бич, и он отвлекал сейчас внимание дворцовой челяди и охраны от ситуации, в какой оказался их герцог. И Ролло должен был воспользоваться этим моментом. Пока не вышибли двери, пока в самом зале не началась паника, пока рыцари короля еще подвластны ему.
– Гизельберт! Я не сомневаюсь, что ты сможешь убить эту женщину. Однако подумай хоть на миг, что тогда произойдет с тобой. Что я сделаю с тобой?! – При последних словах его голос едва не сорвался на рык. Глаза сверкнули холодом стали. – Но я обещаю, я даю тебе слово Роллона Нормандского, что не причиню тебе вреда, что ни ты и никто из здесь присутствующих особ не пострадает, если ты примешь мои условия. Ты отпустишь эту женщину, не причинив ей вреда. А взамен я оставлю тебя в покое. Подумай, герцог Лотарингский, стоят ли твоя месть мне и жизнь Эммы Робертин того, чего ты уже достиг, добившись герцогства твоего отца.
Он умолк, тяжело дыша. Взгляд его скрестился со взглядом Гизельберта, как два клинка. Карл только открыл рот, как Ролло резким взмахом руки, не глядя, вновь заставил его замолчать. Смотрел лишь на Гизельберта, пока тот не отвел взгляда. Вновь занес руку с кинжалом.
– А если я не пожелаю уступать? Если жизнью этой женщины заставлю тебя смириться и сдать оружие?
– Я этого не сделаю.
– Даже если увидишь, как она захлебывается собственной кровью?
– Тем более, Гизельберт.
Даже прикрыл глаза, чтобы не видеть его, чтобы ненависть к нему не заставила потерять голову и не кинуться к нему, чтобы не изрезать на куски, не намотать на меч его внутренности и не заставить его грызть собственные потроха. Тряхнул головой, вновь пригвождая Гизельберта взглядом.
– Подумай, щенок. Твоя Лотарингия вполне достойная цена, чтобы ты уступил.
Глаза Гизельберта забегали по лицам присутствующих. Растерянная знать, люди короля, все еще угрожающие оружием, готовый сорваться на истерику Карл. И этот гул извне, где все были заняты пожаром и никому не было дела до плененного герцога. Он мог еще удерживать Ролло на расстоянии. Но долго ли? Что он выиграет, убив Эмму? Ничего. А в противном случае у него останется власть. Останется Лотарингия. Но не обезоружит ли он себя, отпустив этот живой щит, эту женщину, которой он прикрывался, зная, как много она значит для Ролло?
– Ты обещаешь, варвар, что не причинишь мне вреда?
– Я уже сказал достаточно.
Рука Гизельберта дрогнула. Потом он медленно разжал хватку и отпустил Эмму.
Она тотчас вырвалась, кинулась к Ролло. Но он словно и не заметил ее. Резко бросился вперед и в следующий миг уже заламывал руку Гизельберта.
– Ты же обещал! – визжал герцог. – Ты дал слово!
– И, клянусь всеми богами, сдержу его, хотя сейчас мне более всего хочется разорвать тебя…
Но вопреки сказанному, в следующее мгновение ему пришлось даже защищать Гизельберта от налетевшего на него Простоватого. Тот трепал своего пленителя за волосы, пинал, царапал. Аганон и Эврар еле оттащили его.
– Убей его, Ролло! Я повелеваю тебе, казни его!
– Где же твое хваленое слово, нормандец?! – извивался Гизельберт. Охнул, когда тот тряхнул его, как тряпичную куклу.
– Я сдержу слово. И отпущу тебя, когда сочту нужным.
В зале поднялся шум, крики. Лотарингцы решили было, что теперь их всех перережут, попытались разбежаться, и едва не случилось кровопролитие. Но рыцари короля сумели ударами мечей плашмя и пинками согнать их в кучу. Ситуация была такова, что никто не знал, что случится в следующее мгновение.
– А ну тихо! – покрывая шум, раздался грозный рык Ролло. – Если не хотите, чтобы вас перерезали, как предназначенных на убой овец, если не хотите, чтобы убили вашего герцога, – ведите себя, как я скажу, и тогда сможете выбраться из залы, пока над вашими головами не воспламенилась кровля.
Он по-прежнему заламывал руки Гизельберту, так что тот вынужден был едва ли не стать на колени. Ролло отыскал взглядом Ратбода.
– Эй, канцлер!
Тучный епископ, сцепив ладони, шептал молитвы, возведя очи горе. Но удар тупым концом копья, каким наградил его Эврар, заставил того очнуться. Пинком под зад один из рыцарей подтолкнул его к Ролло.
– Слушай, поп, сейчас мы выпустим тебя во двор. Распорядишься, чтобы седлали нам лошадей.
Он быстро сосчитал глазами, сказал, сколько их.
– И не вздумай что-либо предпринимать. Помни, твой герцог у нас, и только от тебя зависит, получишь ли ты награду от него, если поспособствуешь его освобождению.
Гизельберт, тихо ругаясь, косился на Ролло. Что-либо предпринять опасался, боясь, что этот варвар вывернет ему руки из суставов. Сильный, дьявол. Гизельберт чувствовал себя в его руках, как мышь в зубах лисы.
– Делай, что он говорит, Ратбод.
Ролло согласно кивнул. Мельком поглядел на взволнованное личико Эммы, подмигнул, подбадривая. Но она едва сдерживалась, чтобы не завопить от страха. Когда к ней приблизилась Этгива, нервно сжала ее руки.
– Я боюсь.
– Будем уповать на провидение. И на вашего смелого Ролло.
У Этгивы блестели глаза. После ее тихого существования все происшедшее возбуждало ее, и она была почти что весела. Даже улыбалась Эмме.
– Вы хоть знаете, как вам повезло, что вас любит герцог Нормандский?
И Эмма внезапно ощутила согревающее тепло в груди. Вскинула голову. Что бы сейчас ни случилось, она все же может чувствовать, что ей было для чего жить и бороться. И любить. Того, кто достоин ее любви.
Она поглядела на Ролло.
– Да, я знаю. И, видит бог, не желала бы для себя иной участи.

* * *

Снег на дворе все шел. Возможно, это и помешало распространиться пожару на большинство построек. Но тем не менее во дворе была такая паника, что никто и не подумал задерживать беглецов. Гизельберт, правда, попытался привлечь к себе внимание, но сильный удар по голове погрузил его в полубессознательное состояние, и он, как неживой, висел поперек седла перед Ролло, когда они галопом неслись прочь от Стене. Но едва он начал что-то соображать, как стал вырываться, бормотал, что много ли стоит хваленое слово Ролло, раз он тут же собирается пленить его, несмотря на обещание.
Ролло попридержал скакуна. Они уже миновали мост через реку, впереди темнел лес.
– Эврар, ты можешь провести нас через лес так, чтобы запутать следы?
Мелит кивнул в темноте. Думая, что Ролло не заметил, сказал вслух:
– Следы к утру совсем заметет. Но нам ведь есть еще за кем заехать.
Ролло вдруг засмеялся. Весело, легко, счастливо. Потом схватил все еще ругающегося Гизельберта за штаны и рывком сбросил в снег.
– Счастливо возвращаться, сиятельный сеньор Лотарингский! Если не простудитесь, ползя ко двору, – вы еще долго сможете владеть отцовским наследством. Ах да! Чуть не забыл! Вам следует поторопиться, дабы вытащить из внутреннего клуптра за складами вашего палатина Гильдуэна. Ну, пошел!
Гизельберт утопал по колено в снегу, сжавшись в своей шелковой накидке, побрел назад. Так быстро, как мог, опасаясь, что они раздумают. Когда услышал, как король стал возмущаться, едва не побежал. Но, видимо, власть еще была за Ролло, и рыцари короля не спешили выполнять требования Простоватого.
– Он дал слово, государь, – заметил альбинос. – И вы не должны перечить ему, памятуя, что обязаны ему свободой.
Карл продолжал обиженно ворчать, но уже озяб, больше думал о тепле и, когда Ролло отдал ему свой плащ, даже удостоил его словами благодарности.
Эмма щурилась в темноте, чувствуя, как на ресницы ложатся снежинки. Улыбнулась, когда Ролло заставил коня боком приблизиться к ней. И обнял. Тихо всхлипнула, прильнув к нему.
– Ролло…
Сказать больше ничего не успела, так как его теплые губы уже прижались к ее устам. И в следующий миг они словно забыли обо всем, целовались, не замечая, что их все обогнали, что они остались одни среди ночи и снега. Но вместе. И на свободе.
Их лошади затоптались, заставив их разомкнуть объятия. Все еще тяжело дыша, счастливые, они во тьме глядели друг на друга.
– Я люблю тебя, – сказала Эмма.
– Я знаю, – ответил он. – Поэтому и приехал за тобой.
– Нет, ты приехал потому, что тоже любишь меня.
Он засмеялся.
– О да! Да! Это так, рыжая. И теперь я тебя никому не отдам.
Так же, смеясь, они пришпорили лошадей и поехали догонять остальных.

Глава 14

Круглая зала пограничной башни была совсем новой, выстроенной из светлого нормандского известняка, еще не успевшего потемнеть от копоти, с недавно вставленными в оконные переплеты тонкими кусочками слюды. Может, поэтому, несмотря на монолитные стены и внушительные арки, зала казалась такой просторной, светлой, чуть розоватой в отблесках пламени. Но нормандским воинам, сгрудившимся у очага, казалось, что свет исходит от прекрасной рыжеволосой женщины, что сидела у огня и пела, подыгрывая себе на лире. Она была необыкновенно красива, ее темные глаза лучились счастьем, а улыбка ослепляла белизной. И суровые глаза северных воинов теплели, черты смягчались, они улыбались, прислушиваясь, как взлетает и опускается, будто порхает, чарующая песнь.
– Наша Птичка вернулась!..
Эмма пела:

С шумом ветра в даль былую отпущу свою кручину,
Луч закатный вслед за солнцем унесет ее в пучину.
Стану я, подобно чайке, легкой, быстрой и парящей,
Все минувшее забуду, стану жить лишь настоящим…

Ее сильный бархатный, богатый переливами голос завораживал слушателей. А Эмма сама словно заново открывала в себе желание петь, наслаждаться, быть счастливой и верить в будущее.
Счастье… Оно было с ней всю их долгую дорогу, пока они пробирались сквозь заснеженные леса, петляли по дорогам, избегая разъездов, ночевали в сыром лесу, терпели холод и голод. Но что значили эти трудности в сравнении с той великой радостью, которая переполняла ее, не помещалась в ней. Она не обращала внимание на нытье короля Карла, едкие замечания фаворита Аганона, на зависть в глазах Этгивы. Эмма смеялась, шутила, пела, и все ее спутники казались ей милыми, чуть забавными, она даже жалела их.
А потом леса закончились, и они расстались.
Карл напоследок сказал Ролло:
– Ты спас меня из плена, поэтому можешь беспрепятственно ехать через мои владения. Но помни: я не забыл об участи моей дочери Гизеллы, которую вверил тебе и которую ты погубил. И что бы ни связывало нас – мы навсегда останемся врагами.
Ролло даже не глядел на короля, поправлял шапочку на рыжих кудряшках сидевшей перед ним дочери. Улыбнулся, когда она, подняв румяную мордашку, невинно спросила:
– Он уезжает? Вот и хорошо. Противный злой дядька!..
– Тс-с, Герлок, сердечко мое. Этот человек все-таки твой двоюродный дедушка и наш король.
Потом он взглянул на надменно-обиженно выпятившего нижнюю губу Простоватого.
– Я бы смог, Каролинг, считать тебя своим врагом, если бы ты не был столь ничтожен. Но тем не менее я не забыл, что ты позволил своим людям помочь Эврару освободить меня. И я сумею быть благодарным.
Король почел ниже своего августейшего достоинства ответить варвару. Исподлобья наблюдал, как по-приятельски простились с Роллоном королевские рыцари.
Потом они вновь тронулись в путь – Ролло, Эмма, их дочь с простодушной нянькой из арденнской глуши, не перестававшей удивляться, до чего же велик мир и бесконечна дорога, молчаливый Эврар. Маленькая Герлок в основном ехала с отцом. Он ей нравился. Об этом она и поведала Эврару.
– Мой папа Ролло куда лучше, чем тот худой старик, который был в Стене.
Однако вежливо добавила, зная, что неприятный старик умер:
– Мир его праху.
Ролло смеялся до колик. Смесь заученных манер и детской непосредственности восхищала его.
– Настоящая христианская принцесса. Но глаза у нее скандинавские, глаза моей матери. Герлок дивно похожа на нее, я сразу это увидел, когда Мумма вынесла ее ко мне.
– Нет, она похожа только на меня! – смеялась Эмма, даже показывала Ролло язык.
Теперь она все время дурачилась, шутила, тормошила его, ластилась к мужу. Мумма таращилась на нее, словно не узнавая в этой взбалмошной девчонке ту достойную даму с полными печали глазами, что когда-то приняла ее в дом в далеком арденнском селении. Даже недоуменно смотрела на Эврара.
Эврар порой ворчал:
– Что я буду делать в Нормандии? Это край воинов, и стариков, отслуживших свое, там не любят.
Ролло хлопал его по плечу так, что мелит едва не валился на холку лошади.
– Не смеши меня, Меченый. Я видел в Монмеди и Стене, на что способен такой старик, как ты. И мы еще с тобой повоюем. А если не захочешь, то в Нормандии для тебя всегда найдется дело. Жена сказала мне, что ты умеешь разводить лошадей, вынашивать соколов, натаскивать псов. О, такой работы у меня предостаточно! Скорее бы доехать! Клянусь молотом Тора и ранами Христа, что хочу домой! В Нормандию! Ну, моя рыжая женушка, только любовь к тебе могла заставить меня бродить пешком по свету!..
Эмма улыбалась. Они обвенчались в первой же придорожной часовне, но она всякий раз вспыхивала радостной улыбкой, когда Ролло называл ее женой. Теперь она носила это звание по праву.
Когда они достигли границ Нормандии, он с гордостью показывал на мощь и надежность выстроенных им крепостей, через которые они проезжали, рассказывал, что подобный тип построек уже называют «нормандским», и все – франки, фламандцы, бретонцы – стали строить свои укрепления по этому образцу.
Но Эмма почти не слушала его, смотрела на встречавших их людей.
– Госпожа вернулась! – кричали они. – Герцог вернул в Нормандию нашу Птичку!
Она и не ожидала, что ее помнят здесь, что она по-прежнему госпожа, независимо от того, венчанная она жена их герцога или нет…
И сейчас, когда она, окончив петь, оглядела слушавших ее улыбающихся воинов, то вдруг поняла, что ей больше нечего желать. Эти люди, с их теплотой в глазах и суровыми улыбками… И задремавший у стены Эврар – она даже не обиделась, что он так равнодушен к ее дивному голосу… И Ролло с маленькой дочкой на коленях… И даже заботливо чистящая сапожки Герлок Мумма… Она оглядела их всех, и сердце ее переполнилось нежностью и благодарностью, и Эмма заплакала. Она никогда не знала счастья плакать от радости!..
Ролло заволновался.
– Что случилось, Птичка моя?
Она и слова не могла вымолвить от охватившего ее безграничного счастья. А он все так же трогательно утешал ее.
– Успокойся, родная. Скоро мы будем дома, в Руане. И ты встретишь Гийома!
Глаза Эммы сияли сквозь светлую пелену слез. О чем еще она могла мечтать?
Герлок же заволновалась.
– А этот мой братец не будет меня обижать? Мама не станет любить его больше, чем меня?
Ролло стал щекотать ее, подбросил высоко.
– Главное, что тебя буду любить я.

* * *

Герлок-Адель и в самом деле навсегда осталась любимицей отца. А Гийом… Эмма любила его так, словно пыталась наверстать упущенное. Ее сын был таким красивым, серьезным, разумным… и таким нежным. Она баловала его, гордилась им, они вместе подолгу гуляли, она пела ему, учила христианским молитвам.
Порой Ролло недовольно пенял Эмме:
– Ты, рыжая, просто испортишь мальчишку. А мне не нужен неженка, мне нужен воин.
И так уж вышло, что, несмотря на любовь, скреплявшую их союз, меж ними, как и раньше, стали происходить бурные ссоры, переходившие в споры и заканчивающиеся легкими потасовками. Но что значили все эти мелкие неурядицы, когда они были вместе, а за обычной перепалкой следовали ненасытная страсть и безбрежная нежность. И даже Эврар Меченый, поначалу переживавший из-за их разногласий, вскоре перестал придавать им значение. Он сдружился с соратником Ролло Лодином Волчьим Оскалом, и тот поведал ему, что идиллии в этой семье никогда не было.
– Я даже поначалу думал, что Ру вскоре надоест такая непокорная жена. Теперь я так не считаю. Ру нужна именно эта женщина, как ветер парусу. Без нее же наступает штиль. А это самое худшее для викинга. Так что пусть себе ссорятся. Их это только раззадоривает.
Эврар согласно кивал:
– Неугомонные они оба. Вчера вон ругались, она хлопала перед его носом дверью, он ругался почем зря. А сегодня, чуть рассвело, льнут друг к дружке, будто голубки. Взяли у меня птиц, ускакали на охоту. Ладно, Оскал, идем, я тебе своих новых сапсанов покажу.
Старого мелита теперь, когда он ушел на покой, вполне устраивала жизнь в Руане. Он стал величать себя нормандцем и порой даже клялся старыми богами северян. Но быть нормандцем стало уже почетно, ибо ни одна из франкских земель в то время не была столь благополучной, столь надежно охраняемой. Имя Роллона стало почти легендарным. К его двору зачастили послы из Англии, Норвегии, Фландрии, Германии, Бургундии, Нейстрии. О блеске и богатстве двора северного завоевателя рассказывали с завистью, мощь нормандских крепостей впечатляла, плодородие нормандских нив манило.
Да, в это неспокойное время тихая идиллия семейного счастья была невозможной, и Ролло не раз приходилось воевать и чтобы уберечь свои владения, и чтобы их расширить. Набеги, что продолжал совершать Роллон на соседние земли, были едва ли не главной причиной раздоров между супругами.
Он уходил, а она запиралась в своих покоях, отказывалась выйти его проводить, но он уезжал, а она подолгу стояла у окна, молясь и вглядываясь в даль, будто старалась уберечь его, и, едва доходила весть, что он возвращается, как тут же летела к нему навстречу, и те, кто видел, с какой страстью она обнимала его, не могли поверить, что между герцогом и его женой вообще могут быть разногласия. В жестоком и неспокойном мире их любовь была маяком и спасением, она охраняла их от зла, приносила радость, одаривала счастьем.
И вновь гудели в Руане колокола, приветствуя счастливую пару – герцога Нормандского и его жену.

* * *

Минули века. Время скрыло все, однако и по сей день в величественном соборе Руана можно увидеть гробницу того, кого так любила рыжеволосая Эмма из Байе – Роллона Нормандского. И надпись на надгробии величает его не иначе, как «герцог, вождь, отец». Трудно не восхититься мужественной красотой этого незаурядного мужчины, а что же его жена, женщина, ради любви к которой он совершал подвиги, завоевывал земли и строил храмы, – Птичка, как прозвали ее в Нормандии за необыкновенной чистоты голос?.. О ней упоминают сухие строки летописей и прекрасные старинные предания – рассказы о великой любви, возросшей из ненависти, плодом которой стали потомки этих двух сильных и красивых людей: Гийом Длинный Меч, Ричард I Бесстрашный, Ричард II Добрый, Роберт Великолепный, Вильгельм Завоеватель – все незаурядные правители, возвеличившие край северных людей – Нормандию, унаследовавшие от предков красоту и силу духа, честолюбие и бесстрашие, страсть и непримиримость, что соединили когда-то завоевателя с Севера Роллона и Эмму из Байе.